Dina Rubina > Quotes

“Говорите после этого о случайных встречах. Ничего нет случайного там, где вьются и пересекаются людские тропы.”
― Дина Рубина, Наполеонов обоз. Книга 1. Рябиновый клин

“„Исках да те питам... още когато беше дете ... беше различна...от малка искаше да си различна... Злото не залепваше за теб.... Ти просто... гледаше в друга посока. Защо? Как го разбра? Защо стана ... различна? Все си мисля – дали името ти те е държало? Федя тогава те нарече ... каза – вярата я държи ... над мръсотията... А? така ли? Значи, истина е? Защо... откъде... вземаш сили?
......
- Защото съм художничка, мамо...”

"По слънчевата страна на улицата”
― Dina Rubina

“Наверное, человеку свойственна привязанность к местам своего детства и юности… Может, потому, что в них, как в зеркале, как на глади озера, запечатлен твой образ в те годы, когда ты был счастлив… А если и зеркала того уже нет? Если исчезли с лица земли те улицы и здания, деревья и люди, которые тебя помнили? Это неправильно, знаете… Города должны жить долго — дольше, чем люди. Они должны меняться постепенно и величаво, строиться основательно и не наспех, улицы и площади называться раз и навсегда, памятники — стоять незыблемо… Это плохо, когда человеческая память переживает память города...”
― Dina Rubina, На солнечной стороне улицы

“От време на време той идваше при нея - завинаги.
из "Кучето”
― Dina Rubina, Камера наезжает!..

“... И когато вече всичко е изгубено, пропито, най-вече душата ти е пропита до дъно... изведнъж - това момиче: слабичко, упорито, дето по цел ден мълчи... Потънало в някакъв свой живот, трудно изразим, но безкрайно наситен. Непрекъснато рисува – изобразява мисли, хора, които е срещнала, книги, които е прочела... Ако я оставят на мира, ще рискува безспир, без да откъсва молива от хартията... На своите дванайсет самотни години е абсолютно формирана, цялостна личност. Човек нищо не може да ѝ натрапи; тя е вътрешно независима и винаги нащрек – да не би някой да посегне на нейната независимост. И същевременно – каква благодарност на внимателното изслушване! Каква отзивчива почуда и възторг, и мигновена преданост към новото, в което е повярвала!
При тоталното невежество и липсата на обич, в които е израснала, това е най-благородното – природно, отвътре – същество, което съм срещал в живота си. Сигурно много би се изненадала, ако научи, че тя е моята опора. На няколко пъти ме е спирала на ръба на пиянската пропаст: заключвала ме е вкъщи, седяла е по цели дни до мен, като стегната в пранги ме е държала за ръката и ме е спасявала. Нейната почти детска ръка излъчва някаква властна сила, понякога сякаш физическа; имам чувството, че само да поиска, би могла като нищо да ме метне на рамо и да ме отнесе.”
― Dina Rubina, На солнечной стороне улицы

“„... И когато вече всичко е изгубено, пропито, най-вече душата ти е пропита до дъно... изведнъж - това момиче: слабичко, упорито, дето по цел ден мълчи... Потънало в някакъв свой живот, трудно изразим, но безкрайно наситен. Непрекъснато рисува – изобразява мисли, хора, които е срещнала, книги, които е прочела... Ако я оставят на мира, ще рискува безспир, без да откъсва молива от хартията... На своите дванайсет самотни години е абсолютно формирана, цялостна личност. Човек нищо не може да й натрапи; тя е вътрешно независима и винаги нащрек – да не би някой да посегне на нейната независимост. И същевременно – каква благодарност на внимателното изслушване! Каква отзивчива почуда и възторг, и мигновена преданост към новото, в което е повярвала!
При тоталното невежество и липсата на обич, в които е израснала, това е най-благородното – природно, отвътре – същество, което съм срещал в живота си. Сигурно много би се изненадала, ако на учи, че тя е моята опора. На няколко пъти ме е спирала на ръба на пиянската пропаст: заключвала ме е вкъщи, седяла е по цели дни до мен, като стегната в пранги ме е държала за ръката и ме е спасявала. Нейната почти детска ръка излъчва някаква властна сила, понякога сякаш физическа; имам чувството, че само да поиска, би могла като нищо да ме метне на рамо и да ме отнесе. Ето, нали ме беше донесла някога от Градината, когато бях в несвяст. Докарала ме е с мотоциклет... Не вярвам. Донесла ме е на гръб... Онази, другата, също
излъчва сила, но тя е отровен кладенец, съсипан извор... Докато тази е ангел.
Откъде се е взела такава? Гледа всичко наоколо с един отдалечен, вторачен поглед, сякаш е изпратена на белия свят с ясната и единствена цел да стане свидетел, и не просто свидетел, а оценител на първичните нравствени ценности, непредубеден, взискателен и безпощаден оценител... За какво говори това – че все пак средата нищо не значи ли? Тогава все пак важна е душата, все пак душата?... Добре де, има ли Бог или няма? Или може би все пак има? Тогава как и за какво, за какви минали заслуги в нечие тяло бива изпратена една неразбиваема като елмаз душа с очакване само на ръката, която с грижовна обич ще шлифова безбройните му стени, за да отразят света?
Мой навъсен ангеле, ти си ми награда за...”

"По слънчевата страна на улицата”
― Dina Rubina

“Обрати внимание, Веруня, любая революция приносит не только освобождение, но и смерть, голод и горе.”
― Dina Rubina, На солнечной стороне улицы

“Просто сегодня у меня разболелось одиночество. Но это чепуха, старые раны всегда ноют в непогоду.”
― Dina Rubina

“- Ну... чувства, - пояснил дядя Саша. - Восторг, ужас, удивление, счастье. Ты в счастье или в ужасе?
Мальчик честно прислушался к себе и честно ответил после значительной паузы:
- В обоёх...”
― Dina Rubina, Синдром Петрушки

“А тогда я просто мысленно определил его в подземные…
Ты ведь знаешь мои странности. Я с детства умел различить эту породу… даже не могу произнести – «людей». Это тролли такие, подземный народец, с любопытством исследующий жизнь человека. И когда предоставляется возможность просверлить в человеке дырочку и заглянуть к нему внутрь, и пощекотать там палочкой или травинкой, или воткнуть щепку поглубже, чтобы ранить, или плюнуть в эту сокровенную рану, так чтобы человеку скрутило кишки, – они этой возможности никогда не упустят.
Я говорю не о добре и зле, ибо они и сами существа другого состава, и мир вокруг них определяется другими категориями. Ты вот знаешь, что яблоко, лежащее на прилавке, – оно продаётся, оно стоит денег, и если у тебя нет этих денег, то взять его просто так нельзя. Кроме того, ты знаешь, что хозяин яблока хочет его продать и заработать, и уехать домой с прибытком, и купить подарки детишкам… А эти, подземные, они думают только о том, какой румяный у яблочка бочок и прозрачная кожица, и есть ли кислинка в нем, или оно такое сладкое, что сок чудесно смешивается во рту со слюною… Ничего в этом нового нет. Это библейская притча о бедняке и овечке – та притча, которая никогда никого из подземных не трогала.

Теперь я понимаю, что составляло основу характера этого человека: осознание полной своей безнаказанности – одна из типичных черт подземных...”
― Dina Rubina, Синдром Петрушки

“- Куклу следует любить за её одиночество.

"Знаешь, что такое гротеск, сыну? Это когда всё слишком забавно, когда всё так смешно и нелепо, что это уже издевательство."

Нет, увольте меня от описания женщин-камней и прочих ювелирных украшений.

Слушать это было тягостно; но я старался, чтобы она высказалась, чтобы – как говорят психологи – "вышел весь негатив", хотя, Бог свидетель, в этих делах никогда не знаешь, где иссякает гной негатива и начинается кровопотеря души.

балак (львовский польский диалект)

...ибо я считаю, что по-настоящему земляками можно считать лишь людей, выросших в городе в одни и те же годы, – ведь суть и облик места столь же изменчивы, как и суть и облик времени...

Непростой человек, и не скажу, что добряк, и не скажу, что святой.

– Мир полон мерзости, – так же тихо проговорил он. – Это Библия. Вот что никогда не устаревает...

Но вы же знаете, что такое абсолютная слепота личного счастья. Ты просто не смотришь вокруг, ты ни черта не замечаешь. Ты и твоё счастье – это и есть весь безбрежный мир.

Мне подумалось: а ведь я никогда не видел, чтобы он приласкал её даже мельком, как, бывает, давние супруги на людях метят друг друга мимолётными прикосновениями, летучими подтверждениями супружеской близости. Ни разу не видел, чтобы он, хотя бы шутливо, поцеловал ее, ущипнул или шлёпнул… Я даже никогда не видел, чтобы он провожал её спокойно-любящим взглядом, – а ведь во взглядах многолетних супругов всегда содержится нечто большее, чем любовь или бытовая привязанность: в них содержатся годы, тысячи проспанных вместе ночей… И никогда, никогда он не называл её уменьшительным именем. Ласки этих двоих были заперты за стенами какого-то монастыря с особо строгим уставом; впрочем, за такими стенами частенько случаются взрывы страстей, о которых не подозревают приверженцы свободной любви…
Он продолжал оставаться строгим воспитателем, продолжал таскать её на спине – «О, она лёгкая, как перышко!» – хотя лёгкой она давно не была, она была тяжелой, и не по части веса; она была тяжёлой, невыносимо тяжёлой, а он всё нёс и нёс её, не уставая…
Они были похожи на детей, что пережили оспу, выжили, но навсегда остались с изрытыми лицами. Эти двое стали жертвой особо свирепого вида любви: страстной, единоличной, единственной; остались в живых, но уже навсегда были мечены неумолимо жестокой любовью…”
― Dina Rubina, Синдром Петрушки

“Вокруг лампочки над столом шуршали глухие баталии ночных бабочек, две приняли мучительную смерть в глубокой миске, в прозрачном и нежном озерце варенья, где плавали золотые, в электрическом сиянии, дольки плодов…”
― Dina Rubina

“Потому что ты не был персонажем, понимаешь? Ты был самым насущным, самым необходимым и поэтому самым незамечаемым - как незамечаем воздух, здоровье, солнце в южной стране... До тех пор, пока не выкачивают воздух, пока не скручивает тебя боль, пока не заходит солнце...”
― Dina Rubina, На солнечной стороне улицы