“Русский характер -- авось да небось. Лейтмотив русской темы. Немецкий характер -- ставка на
инструмент, на машину. У нас... У нас? С одной стороны -- попытка преодолеть, обуздать хаос, с другой -- наша родная стихийность. Поезжайте
куда угодно, ну, например, в Кижи, и что вы услышите, о чем с гордостью воскликнет любой экскурсовод? Что этот храм построен топором да еще без единого гвоздя! Вместо того, чтобы построить хорошую дорогу, подкуем блоху.
Колеса телеги утопают в грязи, зато держим жар-птицу в руках. Второе... Я думаю... Да! Это расплата за быструю индустриализацию после революции. После Октября... За скачок. Опять же на Западе -- прядильный, мануфактурный век...
Машина и человек двигались, менялись вместе. Формировалось технологическое сознание, мышление. А у нас? Что у нашего мужика в его собственном дворе, кроме рук? До сих пор! Топор, коса, нож -- и все. На этом весь его мир держится. Ну, еще лопата. Как русский человек разговаривает с машиной? Только матом. Или кувалдой, пинком. Он ее не любит, машину, ненавидит, презирает на самом деле, он до конца не понимает, что в его руках, какая это
сила. Я где-то читал, что рабочий персонал атомных станций часто называл реактор -- кастрюлей, самоваром, керогазом. Конфоркой. Здесь уже есть гордыня: на солнце пожарим яичницу! Среди тех, кто работал на Чернобыльской станции много деревенских людей. Днем они на реакторе, а вечером -- на своих огородах или у родителей в соседней деревне, где картошку еще сажают
лопатой, навоз разбрасывают вилами... Выкапывают урожай тоже вручную... Их
сознание существовало в этих двух перепадах, в двух временах -- каменном и атомном. В двух эпохах. Человек постоянно как маятник качался. Представьте себе железную дорогу, проложенную блистательными инженерами-путейцами,
мчится поезд, но на месте машинистов -- вчерашние извозчики. Кучера. Это
судьба России путешествовать в двух культурах. Между атомом и лопатой. А технологическая дисциплина? Для нашего народа она -- часть насилия, колодки, цепи. Народ стихийный, вольный. Всегда мечтал не о свободе -- о вольнице.
Для нас дисциплина -- это репрессивный инструмент. Что-то есть особенное в
нашем невежестве, что-то близкое к невежеству восточному...”