me_lero > me_lero's Quotes

“Формировали нас под Белой Церковью, на Украине. Дали мне ЗИС-5. На нем и поехал на фронт. Ну, про войну тебе нечего рассказывать, сам видал и знаешь, как оно было поначалу. От своих письма получал часто, а сам крылатки посылал редко. Бывало, напишешь, что, мол, все в порядке, помаленьку воюем и хотя сейчас отступаем, но скоро соберемся с силами и тогда дадим фрицам прикурить. А что еще можно было писать? Тошное время было, не до писаний было. Да и признаться, и сам я не охотник был на жалобных струнах играть и терпеть не мог этаких слюнявых, какие каждый день, к делу и не к делу, женам и милахам писали, сопли по бумаге размазывали. Трудно, дескать, ему, тяжело, того и гляди убьют. И вот он, сука в штанах, жалуется, сочувствия ищет, слюнявится, а того не хочет понять, что этим разнесчастным бабенкам и детишкам не слаже нашего в тылу приходилось. Вся держава на них оперлась! Какие же это плечи нашим женщинам и детишкам надо было иметь, чтобы под такой тяжестью не согнуться? А вот не согнулись, выстояли! А такой хлюст, мокрая душонка, напишет жалостное письмо — и трудящую женщину, как рюхой под ноги. Она после этого письма, горемыка, и руки опустит, и работа ей не в работу. Нет! На то ты и мужчина, на то ты и солдат, чтобы все вытерпеть, все снести, если к этому нужда позвала. А если в тебе бабьей закваски больше, чем мужской, то надевай юбку со сборками, чтобы свой тощий зад прикрыть попышнее, чтобы хоть сзади на бабу был похож, и ступай свеклу полоть или коров доить, а на фронте ты такой не нужен, там и без тебя вони много!”
― Mikhail Sholokhov, The Fate of a Man and Early Stories

“Зашел он с правой стороны, я дверцу открыл, посадил его рядом с собой, поехали. Шустрый такой парнишка, а вдруг чего-то притих, задумался и нет-нет, да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет. Такая мелкая птаха, а уже научился вздыхать. Его ли это дело? Спрашиваю: «Где же твой отец, Ваня?» Шепчет: «Погиб на фронте». — «А мама?» — «Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали». — «А откуда вы ехали?» — «Не знаю, не помню…» — «И никого у тебя тут родных нету?» — «Никого». — «Где же ты ночуешь?» — «А где придется».”
― Mikhail Sholokhov, The Fate of a Man and Early Stories

“What we deem insignificant may bear light to the whole world.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“Here is a fundamental distinction between Judaism and Christianity. The Gospels record the miracles performed by Jesus at length, and miracles play an extremely significant role in Christianity. The wondrous acts of Jesus, such as reviving the dead, healing the incurable, and transforming water into wine, are meant to serve as cogent evidence not only of his divine authorization but of his divinity. The virgin birth and the resurrection are not only major events but also fundamental articles of belief; this, despite the specific warning in Deuteronomy that "if there arise in your midst a prophet or a dreamer of dreams, and he gives you a sign or a wonder" and that sign or wonder is used as a rationale for rejecting any part of the Torah, then the "miracle" must clearly be rejected. In Christianity, miracles were sufficient to warrant the replacement of the Old Testament by the New, the message of Moses to be superseded by that of Jesus.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“the man who knew that his people were in the "fire of Egypt," which would some day be paralleled by the crematoria of contemporary history – to that Moses was shown, in the first communication from God, that “the bush may burn, but it will not be consumed.” The Jewish people may be in flames, but contrary to the laws of nature, they will never be destroyed. Am Yisrael Hai, “the Jewish people will live forever,” was the metaphorical message that served as the true purpose of the miracle of the burning bush. The burning bush was more than a miracle; it was a message.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“The Jew cannot accept the New Testament since it is the words of one man intended to undo what the Creator had shared with all of His children.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“To allow a human being to drown because you are busy telling God how much you care about Him and His world is the ultimate hypocrisy.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“Until the Tower of Babel, humans had only planted and sown, reaped and harvested. Farmers are dependent upon nature and, in their dependency, turn to God. Builders, however, seek to control nature. And in their sense of might they tend to overplay their own role and at times to believe that they are no longer dependent on God. “Come let us build a city and a tower with its top in Heaven” (Genesis 11:4). The Talmud adds (Sanhedrin 109a): “We will build a tower that reaches so high that we will be able to come to the very throne of the Almighty and topple him.” The metaphor is profound. The scientist says if we build high enough, if we indicate our ultimate strength, if we reach the skies and soar to the very Heavens, then we, too, with Yuri Gagarin, the first Russian cosmonaut, can say with unbounded egoism, “There is no God, because I was in the Heavens and I did not see Him.” “Let us make us a name” was the cry of the first technological wizards. “We will dethrone God.” And so they built the Tower of Babel.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“Good" and "bad" describe the subjective feelings we have toward semothing; the words "true" or "false" deal with reality, regardless of our feelings.”
― Benjamin Blech, Understanding Judaism: The Basics of Deed and Creed

“– Зачем ты приехал сюда? спросила миссис Хэмбро. Тебе известна причина твеого переезда в Дрейкз-Лендинг?
Я покачал головой.
– Сила свела нас вместе, сказала она. Сейчас во всем мире формируются группы. Они получают одно и то же сообщение: страдайте и через боль спасайте мир. Христос не только страдал за наши грехи, но и показал нам путь. Мы должны последовать его примеру. Нас поднимут на крест, и мы получим вечную жизнь.
Она выпустила дым через ноздри.
– Христос родился на другой планете. Он был более развитой расы. Земля самая отсталая планета во Вселенной. Ночью, когда я лежу без сна, мне транслируют сообщения. Иногда они пугают меня. Как-то раз наши братья по разуму начали открывать мне клапаны в голове вот тут и вот тут.
Она показала эти места.
– Я услышала ужасный шум, самый громки шум, который я когда-либо слышала. Он оглушил меня. Ты знаешь, что это было? Спуск космического посоха Аарона! Он возник передо мной прямо в воздухе. После этого я не могу смотреть на солнце без очков. Интенсивность космических лучей слишком велика. Она сжигает наши умы. К концу мая интенсивность достигнет максимальной величины. Затем, по мнению ученых, наступит конец света. Полюса планеты поменяются местами. Ты знаешь, что случится? Сан-Франциско совместится с Лос-Анджелесом.
– Да, я знаю.
Мне доводилось читать об этом в газете.
– Самые развитые существа живут на солнце, продолжила миссис Хэмбро. Они контактируют с моим мозгом каждую ночь. Меня посвящают в знания. Скоро я узнаю тайну Вселенной. Головокружительная перспектива.”
― Philip K. Dick, Confessions of a Crap Artist

“Все в их доме было надраено до блеска и словно скрывало тот факт, что под этим блеском ничего нет. Они не читали. У них было несколько книг: энциклопедии (корешки винного цвета придавали уют кабинету), но единственными потрепанными томиками были инструкции, руководства «сделай сам», поваренные книги и комплект «Как работают вещи». Они никак не могли понять, почему кто-то ищет фильм с несчастливым концом и покупает некрасивую картину. У них была самая современная стереосистема с динамиками по тысяче долларов каждый, и лишь горстка непритязательных дисков: «Оперные шедевры», «Классические хиты». Это может показаться ленью, но я думаю все еще безнадежнее: они не знали, зачем нужна музыка. Ты мог бы сказать это о всей жизни с твоей семьей: они не понимают, зачем она. Они прекрасные специалисты по механике жизни; они знают, как сцепить зубцы, но подозревают, что строят нечто бесплодное, вроде тех безделушек на журнальном столике, где серебристые шарики качаются туда-сюда, пока не изотрутся. Твой отец испытал глубокое разочарование, когда их дом был закончен, не потому, что что-то было плохо, а потому, что все было хорошо. Головка душа высокого давления и герметичная стеклянная кабина были установлены безукоризненно, и я легко могла представить, как — точно так же, как он отбирал безликую коллекцию лучших CD для своей великолепной стереосистемы, — он копается в грязи, чтобы обеспечить душевую кабину ежедневным смыслом существования. В этом отношении их дом так опрятен, начищен и безупречен, так насыщен приспособлениями, которые месят и мелют, размораживают и нарезают рогалики, что словно и не нуждается в своих обитателях. В действительности рыгающие, какающие, расплескивающие кофе жильцы — единственные источники неопрятности в этой безукоризненной, самоподдерживающейся биосфере.”
― Lionel Shriver, We Need to Talk About Kevin

“Я пыталась наказать Кевина почти шестнадцать лет. Он плевал на все, что я отбирала. Что может сделать система наказания несовершеннолетних штата Нью-Йорк? Послать Кевина в его комнату? Я это делала. У него не было никаких дел ни вне его комнаты, ни в ней; какая разница? И вряд ли им удастся пристыдить его. Пристыдить можно только тех, у кого есть совесть. Наказать можно только тех, у кого есть надежды или привязанности, кому не все равно, что о них думают. По-настоящему наказать можно только тех, в ком есть хоть малая толика добра.”
― Lionel Shriver, We Need to Talk About Kevin

“А теперь поговорим о власти. В семейной политике, согласно мифу, родители наделены ею в непропорционально большом количестве. Я в этом не так уверена. Дети? Для начала они могут разбить наши сердца. Они могут опозорить нас, разорить нас, и, по моему личному опыту, они могут заставить нас желать, чтобы мы никогда не рождались. Что можем сделать мы? Не пускать их в кино. Но как? Чем можем мы подкрепить наши запреты, если ребенок агрессивно направляется к двери? Жестокая правда состоит в том, что родители, как правительства, осуществляют свою власть через угрозу, открытую или скрытую, применения физической силы. Ребенок выполняет наши требования — не надо далеко ходить за примером, — так как мы можем сломать ему руку.”
― Lionel Shriver, We Need to Talk About Kevin

“— Американцы толстые, косноязычные и невежественные. Они требовательные, властные и капризные. Они самодовольны и кичатся своей драгоценной демократией и смотрят свысока на другие народы, поскольку считают, что все понимают... и не важно, что половина взрослого населения не голосует. И еще они хвастливы. Веришь или нет, но в Европе считается неприличным изливать на новых знакомых, что ты учился в Гарварде и владеешь большим домом, и сколько он стоит, и какие знаменитости приходят к тебе на ужин. И американцам даже в голову не приходит, что где-то считается совершенно неприемлемым сообщать о своем пристрастии к анальному сексу человеку, с которым ты пять минут назад познакомился на вечеринке... поскольку вся концепция личной жизни здесь перевернута с ног на голову. Вот почему доверчивость американцев превращается в недостаток, а наивность доходит до глупости. И самое худшее, они понятия не имеют, что весь остальной мир их терпеть не может.
Я говорила слишком громко для такого маленького заведения и высказывалась слишком резко, но меня охватило странное приятное возбуждение. Впервые я смогла по-настоящему поговорить со своим сыном и надеялась, что мы перешли Рубикон. Наконец-то я смогла поверить ему то, во что искренне верила, и не в виде лекции, мол, пожалуйста, не хватай предназначенные Корли розы.
Принимая во внимание то, что я с детской неумелостью начала с вопроса об учебе, тогда как именно он перевел наш разговор во взрослое русло, заставил собеседника высказаться, я гордилась им. Я уже формулировала реплику в этом духе, когда Кевин, напряженно царапавший карандашом по скатерти, закончил то, что рисовал там, поднял глаза и кивнул на каракули:
— Блеск! Сколько прилагательных.
Синдром дефицита внимания. Ничего подобного. Кевин, когда хотел, мог нормально учиться, и он вовсе не чиркал по скатерти, он делал заметки.
— Посмотрим, — сказал он, проводя по списку своим красным карандашом. — Капризные. Ты богата. Я не слишком уверен в том, что бы ты делала без богатства, но держу пари, ты можешь себе это позволить. Властные. Отличное определение для той речи, что ты только что произнесла. На твоем месте я не стал бы заказывать десерт, потому что официант вполне может плюнуть в твой малиновый соус. Косноязычные? Посмотрим... — Он поводил взглядом по скатерти и прочитал вслух: — «Это нелегко или, может, легко. Я не знаю». Я не назвал бы это шекспировским языком. Правда, как мне кажется, я сижу напротив дамы, которая произносит напыщенные речи о «реалити ТВ», хотя никогда не видела ни единого шоу. А вот одно из твоих любимых словечек, мамси, невежественные. Следующее: хвастливые. И как, если не хвастовством, назвать всю эту напыщенную речь? Как будто ты думаешь, что только ты все понимаешь, а остальные — нет. Доверчивые... понятия не имеют, что весь остальной мир их терпеть не может. — Он подчеркнул это предложение и взглянул прямо на меня с неприкрытым отвращением. — Ладно. На мой взгляд, единственное, что отличает тебя от тупых американцев, похожих друг на друга, как горошины в стручке, это то, что ты не толстая. И ты самодовольная, снисходительная и высокомерная только потому, что тощая. Может, я предпочел бы в матери толстую корову, которая, по меньшей мере не думает, что она лучше всех в этой траханой стране.”
― Lionel Shriver, We Need to Talk About Kevin

“... уклоняться от привязанностей из страха потери - все равно что уклоняться от жизни.”
― Lionel Shriver, We Need to Talk About Kevin

“— Ну, посмотрите, вы живете как затворница. Я Клиффорду говорю: «Если в один прекрасный день девочка взропщет, вини только себя». — Но Клиффорд никогда мне ни в чем не отказывает. — Вот что, девочка моя милая, — и леди Беннерли положила тонкую руку на плечо Конни. — Либо женщина получает от жизни то, что ей положено, либо — запоздалые сожаления об упущенном, поверьте мне! — И она в очередной раз приложилась к бокалу с вином. Возможно, именно так она выражала свое раскаяние. — Но разве я мало получаю от жизни? — По-моему, очень! Клиффорду свозить бы вас в Лондон, развеетесь. Его круг хорош для него, а вам-то что дают его друзья? Я б на вашем месте с такой жизнью не смирилась. Пройдет молодость, наступит зрелость, потом старость, и ничего кроме запоздалых сожалений у вас не останется. — И ее изрядно выпившая милость замолчала, углубившись в размышления.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“Клиффорд же во всеуслышанье заявлял, что Рагби ему больше по душе, нежели Лондон. В этом краю таилась своя угрюмая сила, жили крепкие, с характером, люди. А что еще, кроме характера, есть у этих людей, думала Конни. Ничего. Пустые глаза, пустые головы. Люди под стать своей земле: изможденные, мрачные, безобразные, недружелюбные.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“Зачем ей вообще тело? И оно хирело, тускнело — ведь роль ему отводилась самая незначительная. Как горевала, как отчаивалась Конни! И было отчего: в двадцать семь лет она — старуха, и нет ни проблеска, ни лучика надежды. Плоть, ее женскую суть забыли, просто отвергли, да, отвергли. И она состарилась. Тела светских львиц были изящны и хрупки, словно фарфоровые статуэтки, благодаря вниманию мужчин. И неважно, что у этих статуэток пусто внутри. Но ей даже и с ними не сравниться. «Жизнь разума» умертвила ее плоть! И в душе закипела ярость — ее попросту надули!”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“ И все же глубоко в душе у Копни все ярче разгоралась обида: с ней поступили нечестно, ее обманули! Обида за свое тело, свою плоть — чувство опасное. Коль скоро оно пробудилось — ему нужен выход, иначе оно жадным пламенем сожрет душу.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“— Человек был тяжело болен. И все еще физически не окреп. Поверь мне, будь я у тебя в услужении, ты бы насиделся сегодня в лесу в этом идиотском кресле.
— Охотно верю.    
— Вообрази, это он сидит в кресле с парализованными ногами и ведет себя как ты сегодня, интересно, что бы ты сделал на его месте?    
— Моя дорогая христианочка, это смешение людей и личностей отдает дурным тоном. — А твое гнусное чистоплюйское презрение к людям отдает, отдает… Даже слов не нахожу. Ты и твой правящий класс с этим вечным noblesse oblige.
— К чему же мое положение обязывает меня? Питать никому не нужное сострадание к моему лесничему? Нет уж, увольте. Уступаю это моей жене — воинствующей христианке.
— Господи, он ведь такой же человек, как и ты.
— Мой лесничий мне служит, я плачу ему два фунта в неделю и даю кров. Что еще надо?
— Плачу! За что ты ему платишь эти два фунта плюс кров?
— За его службу.
— Служба! Я бы на его месте сказала тебе, не нужны мне ни ваши фунты, ни ваш кров.
— Вероятно, и он бы не прочь это сказать. Да не может позволить себе такой роскоши.
— И это значит управлять людьми! Нет, тебе это не дано, не обольщайся! Просто слепая судьба послала тебе больше денег, чем другим. Вот ты и нанимаешь людей работать на себя за два фунта в неделю пол угрозой голодной смерти. И это называется управление. Никому от тебя никакой пользы. Ты — бесчувственный сухарь. Носишься со своими деньгами, как обыкновенный жид.
— Очень элегантно изволите выражаться, леди Чаттерли.
— Уверяю тебя, ты был не менее элегантен сегодня в лесу. Мне стыдно, безумно стыдно за тебя. Мой отец во сто раз человечнее тебя, прирожденного аристократа.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“— А простой народ, рабочие?
— И эти не исключение. Мужского естества в них нет. Оно уничтожено кинематографом и аэропланами. Каждое новое поколение рождается все более жалким: вместо кишок у них резиновые трубки, а ноги руки, лица — жестяные. Люди из жести! Это ведь разновидность большевизма, умертвляющего живую плоть и поклоняющегося механическому прогрессу. Деньги, деньги, деньги! Все нынешние народы с наслаждением убивают в человеке старые добрые чувства, распиная ветхого Адама и Еву. Все они одинаковы. Во всем мире одно и то же: убить человеческое, фунт стерлингов за каждую крайнюю плоть, два фунта за детородный орган. А посмотри, что стало с любовью! Бессмысленные, механические телодвижения. И так везде. Платите им — они лишают человека силы, мужества и красоты. Скоро на земле останутся только жалкие дергающиеся марионетки.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“— Я бы им сказал, — продолжал егерь, — давайте перестанем горбить спины ради презренного металла. Вы ведь кормите не только себя, но и целую армию нахлебников. Вас обрекли на этот тяжкий труд. Вы получаете за него гроши, хозяева — тыщи. Давайте прекратим это. Не будем шуметь, изрыгать проклятия. Потихоньку, помаленьку укротим этого зверя — промышленность и вернемся к естественной жизни, Денег ведь нужно совсем мало. Мне, вам, хозяину — всем. И даже королю. Поверьте, совсем, совсем пустяки. Надо только решиться. И сбросить с себя эти путы. — Он подумал немного и продолжал: — И еще бы я им сказал: посмотрите на Джо. Как легко он движется. Смотрите, как легок его шаг, как он весел, общителен, умен! И как он красив! Теперь взгляните на Джона. Он неуклюж, безобразен, потому что он никогда не думал о свободе. А потом обратите взгляд на самих себя: одно плечо выше, ноги скрючены, ступни как колоды! Что же вы сами с собой творите, что творит с вами эта дьявольская работа! Вы же губите себя. Пустить на ветер свою жизнь? Было бы ради чего. Разденьтесь и посмотрите на себя. Вы должны быть здоровы и прекрасны. А вы наполовину мертвы, уродливы. Вот что я бы сказал им. И я бы одел их в совсем другие одежды: ярко-красные штаны в обтяжку и узкие, короткие белые камзолы. Человек, у которого стройные, обтянутые красным ноги, через месяц станет другим. Он снова станет мужчиной, настоящим мужчиной. Женщины пусть одеваются как хотят. Потому что — вообрази себе: все мужчины щеголяют в белых камзолах, алые панталоны обтягивают красивые бедра и стройные ноги. Какая женщина не задумается тут о своей привлекательности? И опять они станут прекрасным полом. А что сейчас? Мужчины-то почти выродились. Хорошо бы года через два все кругом снести и построить для тивершолльцев прекрасные светлые здания. Край снова станет привольный и чистый. И детей будет меньше, потому что мир уже и так перенаселен. Я вовсе не стремлюсь в проповедники: я просто бы их раздел донага и сказал: «Да полюбуйтесь же вы на себя! Вот что значит гробить себя ради денег. Вы ведь лезете в забой только ради них. Взгляните на Тивершолл! Как он уродлив. Ничего удивительного: его строили для тех, кому все застят деньги. Поглядите на своих девушек! Они не замечают вас, вы не видите их. И все потому, что вы все променяли досуг на каторжный труд. Вы не умеете говорить, не умеете двигаться, есть, не знаете толком, как обходиться с женщинами. Вы просто нежить, вот что вы такое…»”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“— Высшие радости? — переспросила она, взглянув прямо ему в глаза. — И это тарабарщина, по-твоему, может доставить уму высшую радость? Нет уж, уволь меня от таких радостей. Оставь мне мое тело. Я уверена, жизнь тела, если оно действительно пробудилось к жизни, куда реальнее, чем жизнь ума. Но вокруг нас ходит столько мертвецов, у которых жив один мозг.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“Долг мужчины — строить, созидать будущее, но ему надо и верить во что-то помимо себя. Будущее обеспечено, если человек видит в себе что-то хорошее, доброе. А я еще верю в то легкое пламя, которое вспыхнуло в нас. Для меня оно — единственная ценность в мире. У меня нет друзей, старых привязанностей. Только одна ты. И это пламя — единственное, чем я дорожу. Конечно, еще младенец, но это боковая ветвь. Для меня Троица — двуязыкое пламя. Древняя Троица, на мой взгляд, может быть и оспорена. Мы с Богом любим иногда задрать нос. Это двуязыкое пламя между тобой и мной — альфа и омега всего! Я буду верен ему до конца. И пусть все эти клиффорды и берты, угольные компании, правительства и служащий Маммоне народ пропадут пропадом.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“Прости, что я так многословен, это оттого, что не могу дотронуться до тебя. Если бы спать ночью, чувствуя рядом твое тепло, пузырек с чернилами остался бы полным. Да, какое-то время нам придется жить врозь. Но быть может, это сейчас самое мудрое. Только бы не мучили сомнения…    Ладно, не огорчайся… Глупо себя накручивать. Будем верить в наше легкое пламя и в безымянного бога, который хранит его от сквозняков. На самом деле у меня здесь столько тебя, даже жаль, что не вся целиком.”
― D.H. Lawrence, Lady Chatterley's Lover

“The feelings that hurt most, the emotions that sting most, are those that are absurd - The longing for impossible things, precisely because they are impossible; nostalgia for what never was; the desire for what could have been; regret over not being someone else; dissatisfaction with the world’s existence. All these half-tones of the soul’s consciousness create in us a painful landscape, an eternal sunset of what we are.”
― Fernando Pessoa

“Мне и восьми не было, когда я в первый раз попал в переплет из-за девчонки. Ее звали Чарна, она жила прямо над нами, и мы с ней тихо-мирно играли уже который год. Но в одно весеннее утро я решил: не хочу больше играть ни в шарики, ни в пряталки.
— Знаешь, что я придумал? Давай играть в больницу. Я буду врач — поняла? — а ты — больная. У тебя дома есть кто?
— Нет, а что?
— А то, что в эту игру лучше играть дома. Пошли.
Едва я приступил к предварительному осмотру, как вернулась Чарнина мама. Меня подвергли удвоенной силы наказанию: отправили в постель без ужина и вымыли рот мылом.
— Тебе бы надо с ним поговорить, — сказала мама. — Хуже, когда они узнают обо всем таком на улице.
— Похоже, он уже довольно много узнал.
Пробелы в моих знаниях, однако, имелись, и виновата в этом была мама. Она несколько лет тому назад уверила меня, что детей покупают в магазине «Итонс», и, когда, чтобы я вел себя поприличнее, требовалось внушить мне страх Божий, она снимала трубку и говорила:
— Сейчас позвоню в «Итонс», попрошу обменять тебя на девочку.
Сестра — та тоже не могла упустить случая меня постращать.
— А может, «Итонс» его и не возьмет назад. На этой неделе у них уцененными товарами не торгуют.
— В таком случае отошлю его в «Морганс».
— «Морганс», — в этом месте папа всякий раз отрывался от вечерней газеты, — евреев на работу не принимает.”
― Mordecai Richler, The Street

“Вскоре Мервин снова задержал плату за квартиру, и папа стал брюзжать.
— Его никак нельзя сейчас беспокоить, — сказала мама. — Он в отчаянии. На него сегодня не нашло вдохновение.
— Как же, как же. Беда в том, что и я кое-чего не нашел в своем кармане.
— Вчера он мне прочел главу из своей книги. Такая красивая книга, просто плакать хочется. — И мама рассказала папе, что Ф. Дж. Кугельман, монреальский корреспондент «Джуиш дейли форвард», прочел книгу Мервина. — Так вот, он сказал, что Мервин — очень серьезный писатель.
— Имел я в виду твоего Кугельмана. Если Мервин такой замечательный писатель, пусть выпишет мне чек, а не тянет с квартплатой. Вот этот чек я бы почитал — такое чтение мне по душе.”
― Mordecai Richler, The Street

“You know, there are two good things in life, freedom of thought and freedom of action. In France you get freedom of action: you can do what you like and nobody bothers, but you must think like everybody else. In Germany you must do what everybody else does, but you may think as you choose. They're both very good things. I personally prefer freedom of thought. But in England you get neither: you're ground down by convention. You can't think as you like and you can't act as you like. That's because it's a democratic nation. I expect America's worse.”
― William Somerset Maugham