Donnette Mckeithen

“It was time to start thinking of darker things.”
― William Kely McClung, Black Fire

“The problem with bearing fanatical witness to this kind of human depravity is that ambiguity and contradiction easily overwhelm the nuance required for understanding.  There seems to me that no logic applies to our time of terror, as if it were a dream.  There was no lapse of incoherence; none of it was incomprehensible; our shared pain was not sensible then and unexplainable afterwards.  It was actually all too real all the time, and we were simply trying to navigate an uncertain passage through it in search of safety.”
― John Payton Foden, Magenta

“Оракула создаёт тот, кто задаёт вопрос и думает, будто слышит ответ."

Пока я резала мясо на тарелке Арти, мою грудь распирала тоска, грозившая пролиться слезами из глаз и соплями из носа. Как я теперь понимаю, это была растерянность и печаль, какую испытывают все дети, когда им приходится защищать родителей от жестокой реальности. Детям горько и странно видеть, какими наивными, хрупкими и уязвимыми могут быть взрослые. И их, этих взрослых, конечно же, нужно беречь от всей едкой грязи детства.
Можно ли винить ребенка в том, что его возмущают иллюзии взрослых? Большие мягкие руки, тихий шепот в темноте: «Скажи маме и папе, что приключилось. Мы прогоним любую беду». Ребенок, в слезах ищущий утешения, чувствует, как ненадежно убежище, что ему предлагают. Как дом из соломы, домик из веточек. Взрослые не понимают. Они называются большими и сильными, обещают защиту от всего плохого. И видит бог, как отчаянно дети нуждаются в этой защите. Как непроглядна густая тьма детства, беспощадны клинки детской злобы – незамутненной, чистейшей злобы, которую не сдерживают ни возраст, ни наркоз воспитания.
Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.
Нам нужна эта уютная глупость взрослых. Даже зная, что это лишь иллюзия, мы все равно плачем и прячемся у них на коленях, как в домике, но говорим только об уроненных в грязь леденцах или потерянных плюшевых медвежатах и получаем себе в утешение новую конфету или игрушку. Мы обходимся этим малым, чтобы не оставаться один на один с черной бездной у нас в голове, от которой нет избавления, защиты и утешения. Но мы все-таки выживаем – мы вообще очень живучи – и в итоге спасаемся бегством в сумеречную невинность своей собственной взрослости с ее блаженным беспамятством.

Есть в Техасе такие места, где муха живет десять тысяч лет и человек не может умереть в срок. Нечто странное творится со временем. Слишком много там неба, слишком много там миль между трещинками и складками на безысходно ровной земле. Хорст говорил, что теперь мы все проживем дольше положенного, потому что "зимуем в этих оголённых пространствах".

– У нас любовь, – говорит она. Это звучит, как ЛЮБ[сердечко]ВЬ. – Он хочет на мне жениться! – стонет она.

Она изливала слова пополам со слезами, подруга по переписке до мозга костей. Из раза в раз одно и то же.

Норвал не был нахрапистым и бесцеремонным. Он был маневренным и терпеливым, как вода, бегущая по камням.

«Правда – это всегда оскорбление или шутка. Ложь обычно изящнее и тоньше. Мы её любим. Природа лжи – доставлять удовольствие. Правда не озабочена чьим-то удобством».

"Есть лжецы и похуже врача-шарлатана. Это его пациенты."

Порой, когда я просто смотрела на Ала или Хрустальную Лил, мне хотелось схватить монтировку и стукнуть их по голове. Не для того, чтобы убить, а чтобы разбудить. Папа расхаживал с важным видом, мама все глубже и глубже погружалась в себя, оба витали в своих облаках и утратили всякую связь с реальностью, как я ее понимала. Наверное, мне хотелось, чтобы они защитили меня от всех горестей и обид, от разрушительной муки ревности. Я мечтала вернуться в детство, где мама и папа были большими и сильными и могли уберечь меня от моей собственной злобы.

«Почему? Вы спрашиваете, почему? Я думал, вы сами мне скажете. Я не в том положении, чтобы знать. Знать – это ваша работа. Я могу лишь догадываться. У меня есть подозрение, что людям нравится, когда их унижают. Они готовы ползать на брюхе перед каждым снобом. Люди считают, что если парень ведет себя, словно он Тутанхамон, а все остальные – ослиное дерьмо, значит, он аристократ».

Детям приходится постигать самые важные вещи без помощи взрослых, столь озабоченных тем, чтобы научить их всему остальному.”
― Katherine Dunn, Geek Love

“Nagumo was suddenly on his own. At this crucial time, the cost of his failure to learn the complicated factors that played into carrier operations suddenly exploded. Now, when every minute counted, it was too late to learn the complexities involved in loading different munitions on different types of planes on the hangar deck, too late to learn how the planes were organized and spotted on the flight decks, too late to learn the flight capabilities of his different types of planes, and far too late to know how to integrate all those factors into a fast-moving and efficient operation with the planes and ordnance available at that moment. Commander Genda, his brilliant operations officer, couldn’t make the decisions for him now. It was all up to Nagumo. At 0730 on June 4, 1942, years of shipbuilding, training, and strategic planning had all come to this moment. Teams of highly trained pilots, flight deck personnel, mechanics, and hundreds of other sailors were ready and awaiting his command. The entire course of the battle, of the Combined Fleet, and even perhaps of Japan were going to bear the results of his decisions, then and there.”
― Dale A. Jenkins, Diplomats & Admirals: From Failed Negotiations and Tragic Misjudgments to Powerful Leaders and Heroic Deeds, the Untold Story of the Pacific War from Pearl Harbor to Midway