Mikhail Saltykov-Shchedrin > Quotes

“Idealism is the despot of thought, just as politics is the despot of will.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin

“The passion for destruction is also a creative passion.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin

“Ежели человек, произведший в свою пользу отчуждение на сумму в несколько миллионов рублей, сделается впоследствии даже меценатом и построит мраморный палаццо, в котором сосредоточит все чудеса науки и искусства, то его все-таки нельзя назвать искусным общественным деятелем, а следует назвать только искусным мошенником.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, История одного города

“Долго ходил он взад и вперед по комнатам и все думал, Что такое с ним сталось? Человек он был всегда исправный, относительно же исполнения служебного долга просто лев, и вдруг сделался тряпицею!”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, Пропала совесть

“ისტორიაში ხდება ჩავარდნები, რომლის დროსაც ადამიანის აზროვნება ჩერდება. ცხოვრების ნაკადი თითქოს წყვეტს თავის ბუნებრივ სვლას და იქმნება მორევი, ბრუნავს ერთ ადგილას, იქაფება. ამას ეწოდება საზოგადოების განვითარების გადავადება”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, История одного города

“La verdad de la vida aparece unida a la verdad de la hipocresía. Las dos van de la mano, mezclándose hasta el punto que resulta muy arduo manifestar cuál de estas dos verdades reclama un reconocimiento más legítimo”
― Saltykov-Schedrin Mikhail, The Golovlyov Family

“«Какая польза напоминать о взятках и обдираниях, когда взятое давным-давно проедено, а ободранное вновь заросло лучше прежнего?»”
― Салтыков-Щедрин М.Е., Пошехонская старина

“Она была бы, например, очень рада, если б хоть один из них вышел чем-нибудь вроде Суворова, и надо сказать правду, что маленький Ваня до некоторой степени даже оправдывал материнские мечты. Он не любил никакой игры, кроме игры в солдатики, отвращался от всяких игрушек, кроме оловянных кавалеристов и пехотинцев, терпеть не мог никакой мелодии, кроме мелодии барабана; наконец, ел и пил всякую дрянь. Однажды, засмотревшись на маленького Ваню, как он маршировал и какие трудные переходы заставлял делать своих оловянных однокашников, Катерина Павловна до того забылась, что воскликнула: «Иди! спасай царей!» Конечно, она сама сейчас же опомнилась и порядком-таки струхнула, но, к счастью, в то время никого, кроме Вани, в комнате не было, и происшествие это осталось без последствий.”
― Салтыков-Щедрин М.Е.

“Хванали една вобла, изчистили й вътрешностите (само яйчниците й оставили за разплод) и я закачили на едно въже на слънце: нека се суши. Повисяла воблата ден-два, а на третия и кожата по корема й се сгърчила, и главата й поизсъхнала, и мозъкът й, колкото имало в главата й, изветрял, повехнал.
И почнала воблата да си живее добре.*

* Зная, че в природата не се среща такова нещо, но тъй като думите от приказката не може да се изхвърлят, нека бъде така.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби

“Заперся Бородавкин в избе и начал держать сам с собою военный совет. Хотелось ему наказать «навозных» за их наглость, но, с другой стороны, припоминалась осада Трои, которая длилась целых десять лет, несмотря на то, что в числе осаждавших были Ахиллес и Агамемнон. Не лишения страшили его, не тоска о разлуке с милой супругой печалила, а то, что в течение этих десяти лет может быть замечено его отсутствие из Глупова, и притом без особенной для него выгоды. Вспомнился ему по этому поводу урок из истории, слышанный в детстве, и сильно его взволновал. "Несмотря на добродушие Менелая, — говорил учитель истории, — никогда спартанцы не были столь счастливы, как во время осады Трои; ибо хотя многие бумаги оставались неподписанными, но зато многие же спины пребыли невыстеганными, и второе лишение с лихвою вознаградило за первое"…”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin

“Слово — серебро, молчание — золото; так гласит стародавняя мудрость. Не потому молчание приравнивается злату, чтоб оно представляло невесть какую драгоценность, а потому что, при известных условиях, другого, более правильного, выхода нет. Когда на сцену выступает практическое сердцеведение, то я, прежде всего, рассуждаю так: вероятно, в данную минуту обстоятельства так сложились, что без этого обойтись невозможно. Но в то же время не могу же я заглушить в своем сердце голос той высшей человеческой правды, который удостоверяет, что подобные условии жизни ни нормальными, ни легко переживаемыми назвать не приходится. И вот, когда очутишься между двумя такими голосами, из которых один говорит: «правильно!», а другой: «правильно, черт возьми, но несносно!», вот тогда-то и приходит на ум: а что, ежели я до времени помолчу! И помолчу, потому что и без меня охотников говорить достаточно…”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, За рубежом

“Както тя, влязла веднаж в един коловоз на живот, почти машинално го изпълваше с едно и също съдържание, така трябваше да постъпват според нея и другите. Не й идваше и на ум, че самият характер на съдържанието на живота се изменяше съобразно много условия, така или иначе създали се, и че в края на краищата за едни (включително и за нея) това съдържание представлява нещо привично, доброволно избрано, а за други - омразно и насилствено.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби

“В среде, где нет ни подлинного дела, ни подлинной уверенности в завтрашнем дне, пустяки играют громадную роль. Это единственный ресурс, к которому прибегает человек, чтоб не задохнуться окончательно, и в то же время это легчайшая форма жизни, так как все проявления ее заключаются в непрерывном маятном движении от одного предмета к другому, без плана, без очереди, по мере того как они сами собой выплывают из бездны случайностей!”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, За рубежом

“— Совсем он не дурак, а только подлых мыслей у него нет — от этого он и к жизни приспособиться не может. Бывают и другие, которые от подлых мыслей постепенно освобождаются, но процесс этого освобождения стоит больших усилий и нередко имеет в результате тяжелый нравственный кризис. Для него же и усилий никаких не требовалось, потому что таких пор в его организме не существовало, через которые подлая мысль заползти бы могла. Сама природа ему это дала. А впрочем, несомненно, что настанет минута, когда наплыв жизни силою своего гнета заставит его выбирать между дурачеством и подлостью. Тогда он поймет. Только не советовал бы я вам торопить эту минуту, потому что как только она пробьет, не будет на свете другого такого несчастного человека, как он. Но и тогда, — я в этом убежден, — он предпочтет остаться дураком.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, Дурак

“Пошлостта има грамадна сила; тя винаги сварва неподготвен всеки неопитен човек и докато той се чуди и озърта, тя бързо го омотава и го пипва в клещите си. Навярно всекиму се е случвало, като минава покрай клоака, не само да си затиска носа, но и да се старае да не диша; тъкмо такова насилие трябва да употреби над себе си човек, когато влиза в атмосфера, наситена с празнодумство и пошлост. Той трябва да притъпи зрението си, слуха си, обонянието си, вкуса си; трябва да победи всякаква възприемчивост, да се вкамени. Само тогава миазмите на пошлостта няма да го задушат.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби

“Так, например, градоначальники времен Бирона отличаются безрассудством, градоначальники времен Потемкина -- распорядительностью, а градоначальники времен Разумовского -- неизвестным происхождением и рыцарскою отвагою. Все они секут обывателей, но первые секут абсолютно, вторые объясняют причины своей распорядительности требованиями цивилизации, третьи желают, чтоб обыватели во всем положились на их отвагу. Такое разнообразие мероприятий, конечно, не могло не воздействовать и на самый внутренний склад обывательской жизни; в первом случае, обыватели трепетали бессознательно, во втором -- трепетали с сознанием собственной пользы, в третьем -- возвышались до трепета, исполненного доверия.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin

“По совести говорю: общество, в котором «учение о шкуре» утвердилось на прочных основаниях, общество, которого творческие силы всецело подавлены, одним словом: случайность — такое общество, какие бы внешние усилия оно ни делало, не может прийти ни к безопасности, ни к спокойствию, ни даже к простому благочинию. Ни к чему, кроме бессрочного вращания, в порочном кругу тревог, и в конце концов… самоумерщвления.”
― Mikhail Saltykov-Shchedrin, За рубежом

“Ден след ден се редуваха в смазващо еднообразие, с което е така богат селският живот, ако не е обграден нито с комфорт, нито със стопански труд, нито с неща, които дават храна на ума.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби

“Опитала се сушената вобла и заблужденията човешки да осъди - и също така добре излязло. Тук тя по нагледен начин доказала, че ако излишни мисли и излишни чувства без нужда усложняват живота, то излишната съвест още повече не е за пред хора. Излишната съвест изпълва сърцето с плахост, възпира ръката, която е готова да хвърли камък, шепне на съдията: "Провери сам себе си!" А пък ако у някого са изчистили съвестта заедно с другите дреболии отвътре, у такъв плахост няма и в зародиш, но затова камъни - пълна пазва.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби

“Хората стенели само в първите мигове на пожара, когато обезумели тичали към мястото на пожара. Спомняли си тогава всичко, което някога им е било скъпо; всичко заветно, мило на сърцето, обикнато, всичко, което им помагало да се примиряват с живота и да носят бремето му. Човек така свиква с тези вековни идоли на своята душа, така дълго възлага на тях най-добрите си упования, та мисълта, че може да ги загуби, никога не му идва ясно в главата.”
― M.E. Saltykov-Shchedrin, Избрани творби