Евгения Некрасова > Quotes

“КАЛЕЧИНА-МАЛЕЧИНА

Заберется Малечина в гибкий плетень,
тоненько комариком песню заведет,
ждет:
«Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?»

У Калечины одна — деревянная нога,
У Малечины одна — деревянная рука,
У Калечины-Малечины один глаз —
маленький, да удаленький.

— Калечина-Малечина,
сколько часов до вечера?

Скок Калечина-Малечина с плетня,
подберется вся — прыг-прыг-прыг...

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7!

Да юрк в плетень. Пригорюнится,
тоненько комариком песенку ведет,
ждет:
«Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?»

У Калечины семь братов —
У Малечины семь ветров,
а восьмой неродной — вихорь витной —
миленький, да постыленький

Калечина-Малечина,
сколько часов до вечера?

Вечером врывается, крутит вихрь в лесу,
Вечером Калечине весело в виру.
Ночка по небу лучинки зажжет,
Темная,темную нитку прядет...

Курица в ворота
Калечина со двора.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Страх вполз уже в кухню, но затоптался у двери, он всегда опасался мыслей о будущем.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“А есть — там. Там морозам не удивляются ни лошади, ни люди. Там север, но не совсем Север. Юго-Север. Бывает и южно, и северно. И лето, и зима. Но зима дольше. Все богатство тоже растет из почвы. От полей ждут хлеба. Поля принадлежат хозяевам. Работают на полях работающие. Они тоже принадлежат хозяевам. Они привязанные к земле и к хозяину через землю. Хлеб — главный в желудках работающих. Тела работающих — мясо, которое выросло из хлеба.

Дочь хозяина была милая, очень трепетная, довольно добрая и часто щедрая — то есть удобная для любви.

Когда она была несчастна — ей лучше писалось, когда она была счастлива — ей лучше придумывалось.

В книгах, которые они с Домной читали, любовь часто приводила к трагедии, но неработающая этого не замечала. Она сильно приготовилась и настроилась любить.

Вышла замуж — как убили.

Она много сделала новых вещей в замужестве, но все они были выданы в придачу с Мужем, с домом, со статусом работающей. Никакие из них не рассказывали о Домне

Так без семьи можно остаться. Так и без самой себя можно остаться.

Хоуп в коже Домны тоже молчала, но однажды не выдержала и сказала, что ее Первая страна никакая не свободная, ибо как можно назвать свободной страну, которая зарабатывает свой капитал бесплатным и тяжелым трудом многих тысяч людей.”
― Евгения Некрасова, Кожа

“Ночью, когда с этим днём уже всё понятно и кончено, можно было лежать в свободной невесомости ещё восемь часов и краешком надежды думать себе, что завтра будет получше.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Катю отдавали в кружки, но там ей вращаться не нравилось. Они занимали послешкольное время, в которое можно было отдыхать от людей.

Катя не знала, как думать про работу. С одной стороны, работа казалась хорошей. Когда Катя что-то просила маму — например, велосипед, — папа отвечал, что Катя сама на него заработает, когда вырастет. Это означало, что на работе давали деньги, на которые можно было и велосипед, телевизор, тёплые зимние сапоги, свой компьютер, даже квартиру. Особенно Кате нравилось, что работа отвлекала от работающего других людей. Говоришь «я на работе», и никто не заставит тебя жевать протёртые яблоки или делить в столбик. С другой стороны, работа воровала радость и силы. Катя видела, какими непригодными для жизни родители возвращались из гулливерского города.

Интерес и надежду можно выдрать из книг.

"Мать одиночка", - это произнёс один лысеющий выросший из вожатых, когда увидел Ольгу Митиевну с дочкой в столовой. Катя не поняла, что именно это значило для лысеющего – хорошо или плохо, но для себя решила, что это отлично – так как это означало, что у Ольги Митиевны нет мужа, а у Саломеи – отца. Значит дома тихо, чисто, не страшно и компьютер без пароля. Телевизора, как удивила всех на первом занятии, у них не было. Это означало, что без папиной зарплаты Ольга Митиевна с Саломеей совсем бедные, но свобода, решила Катя, важнее.

Дети слушали с компотом из страха и интереса.

Кате стало вдруг совсем смешно, она прикусила губу и решила смеяться одними глазами.

Невыросшая видела теперь, какие они — настоящие вязаные варежки: мудрые, прекрасные, с ровненькими рядами, но не машинными, а ручными, и совсем молодые и новые на вид, но древние, почти тысячелетние по своей красоте и силе — в общем, бессмертные.

Мальчиковость побеждала девочковость с явной очевидностью: мальчики сильные и могут защититься от битья, сами захотят и побьют кого угодно, их чаще всего не наказывают за всё подряд, им разрешается так себе учиться, их пускают на «Труды» к Бобрикову, их не заставляют вязать, шить и ласково-вежливо разговаривать.

Математика прошла мимо Кати на своих многочисленных ножках-столбиках, не задев её.

Они подружились не по привязанности, а по случаю – Лару по ошибке завели не в тот класс, а потом привели куда надо и только рядом с Катей был свободный стул. Лара заняла его и Катино давно готовящееся место для дружбы.

Ночью, когда с этим днём уже всё понятно и кончено, можно было лежать в свободной невесомости ещё восемь часов и краешком надежды думать себе, что завтра будет получше.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Ночь — самое хорошее и интересное Катино время. Ничего не приходилось делать или притворяться, что делаешь. Ласковое свободное одиночество.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Катю отдавали в кружки, но там ей вращаться не нравилось. Они занимали послешкольное время, в которое можно было отдыхать от людей.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Лучше не думать, не вспоминать, не представлять, а делать.”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Ад можно проковырять в себе вилкой.

Жизнь – успешно отлаженная привычка.

… взрослые мужчины - самые безнадежные для деланья чего-либо люди. Все обычно осуществлялось женщинами разного возраста, но обязательно растящими детей.

Женщины не могут быть как мужчины, потому что не могут бить как мужчины.

Старуха жила долго, старуха жила долгом.

Нина страсть как боялась старости. Но обычно старели только люди-прошлого, такие как она – люди-будущего – тоже старели, но гораздо медленней. Тридцать-сорок для людей-будущего – молодость. Пятьдесят и шестьдесят – взрослые и самые производственные годы. В семьдесят и восемьдесят работу они уже сокращали на три четверти, но продолжали исследовать мир. В девяносто и даже сто отдыхали и рефлексировали. И ни в каком возрасте не находилось на телах людей-будущего мест для гуль и шуб, только для рюкзаков, удобных стрижек и курток.

Лена на деле оказалась совершенно не этим. Лужев ждал толстую короткостригу, а дверь открыла статная женщина в чёрной шапке-каре и с сочным задом. Дом пах Полей. Дом – пах – Поля. Полностью полем разложенная, но как-то по-другому. Перекомплект. Глаза её были залиты любовью и мыслью «нашла!». Сама себя нашла. Потому что женщина, нашедшая женщину, себя находит. Трахались, они всё это время трахались – понял Лужев, и у него заболело в паху.
Полей пахло, срамной, сочной. Но как они это делают? Можно посмотреть порно, хотя там – блеф и бляди. Нужно выяснить.

Поля кинулась самобранкой и дала всем еды. Лужев скучая смотрел, как дочь заедает макаронами школу. Убежала в мультики – Лужев не двинулся с места.

Лютя его бесила. Она люто канючила какую-нибудь собственную потребность. Без сил шаталась вокруг отца, но не сдавалась. Есть, идти в кино, идти гулять, снова есть, делать уроки. Как же тяжело растут люди, думал Лужев и поил дочку чаем.

Миленькие какие бабо-мордочки – кривятся от запаха градуса, который принёс муж. Пах заныл обычным «как-они-это-деланьем»

Солнце, небо, города, дороги, люди, грязь, подъезды! Муж идёт к жене-жены свататься! Посты, своды, свободы, одноклассники, ники, книга лика! Муж идёт к жене-жены свататься!
Схватилась Лена за животики, Поля за голову. Удивлена, удавлена. Неужели не там нашлась? Зачем? А чем – не за? Мне смешно, а он тебя через меня ищет. Вдруг найдёт? – Куда ему отыскать! Не знает даже, кого искать надо.

«Ладушки-ладушки,
Где были?
В однушке.
Что делали?
Били.
Кого били?
Жёнушку.
Зачем били?
Дура.»

По другому поводу Овражин к жене не прикасался, Лера перестала быть для него женщиной, а сделалась вечной такой жертвенностью.

Дети, кредиты, дрейфущая рядом возможность собственного жилья. Свободы в их мире не существовало.

За все девять Саша никогда не повысил голос на Сашу, но сегодня скривил лицо и стал кричать про пересоленный ужин и курение (запах шептал с балкона). Саша ужом на сковородке сидела на стуле, стыдилась – быстро проявилась вечно виноватая и вечно обязанная русская баба. Но вдруг вспомнила про себя, кто она и зачем она, и что сделала и мо«жет сделать – и тут изумилась и разобиделась. Вроде не до того, ей бы пропустить, но всё равно нежданно и нечестно. Она ему ужин – а он скандал. Обидно? Это пока! Добро пожаловать, сестра! Мы все так ужинаем со своими мужьями. Это вам только так кажется, что вы – другие, выросли в открытой (заново) стране, в свободной свободе, а все вы на самом деле – мы.”
― Евгения Некрасова, Сестромам

“Вот бывают очень плохие люди, а их все любят. Как это так?”
― Евгения Некрасова, Калечина-Малечина

“Квартировладение в Москве было властью, проклятьем, спокойствием, неосознаваемым счастьем. Притом люди, здесь обитающие, почти ничем не отличались от людей её города или любого другого. Просто судьба распорядилась так, что они после олигархов, политиков, звёзд шоу-бизнеса и топ-менеджеров, оказались самыми богатыми людьми в стране, потому что владели объёмом московского воздуха, огороженным кирпичом или бетоном.

Как я понимаю, смысл жизни любого человека вне зависимости от гендера – дорабствоваться до того, чтобы избежать повторения своего детства. Чтобы ничего в быту, эмоциях, в теле не срифмовалось.

Влюблённость и страсть могут высохнуть, надо смотреть на то, что остаётся.

Так они и общались на языке раздражения и привычки – давнем семейном наречии.

Москва - большая свалка возможностей.

Я помню, что десять лет назад на вечеринках (на тех двух, что я была) в офисах, в транспорте люди опыляли своими понтами других, показывали взаимопрезрение, показывали свою значимость. Так стало теперь немодно. Люди почеловечили.

Зина думала, что есть жизнь-жизнь, когда ее отвлекаешь, завлекаешь и отковыриваешь в ней что-то новое, другое, оказываешься на новой улице хотя бы два раза в год, а есть жизнь-движение-к-смерти, когда ее уже привычно пережевываешь, а она – тебя. Как многие в городе. Даже тот человек, что построил дачу в виде НЛО. Но он все понял и хотел улететь отсюда.

Единственное спокойное, защищённое пространство – «дома», но, оказалось, нет, оказалось, нет.

Даже отправив вправо не самые самовлюблённые анкеты, успешно преодолев первый этап переписки, отсеяв маниакально самовлюблённых и злых, при встрече Зина проваливалась в плесень сексизма и объективации.

Это была женская боль, боль выбора,
боль постоянной готовности к утрате.

Людей очень много,
Так много, что вы даже не заметите,
Что мы даже не заметим,
Что кого-то больше нет,
Что у кого-то больше нет любви.”
― Евгения Некрасова, Домовая любовь