“Её недоучившиеся ученики уходили в бомбисты, а Надежда продолжала верить, что долгожданные перемены принесёт просвещение.

– Люди андерграунда живут так, будто советской власти не существует, и занимаются чем хотят – как ты.

Три года назад Андрей выплакал все слёзы и сейчас, стоя у гроба, думает: как странно, что дед прожил семьдесят четыре года, как советская власть, и последние годы, как она, бессильно лежал и умирал. Для пущего символизма он должен был умереть в августе, но дожил до осени. Почему-то Андрею приятно, что, из последних сил отхватив несколько месяцев жизни, дед избежал навязчивой симметрии, превращения в символ, умер, как и жил, обычным человеком, а не метафорой или притчей.

Даже если Господь, даруя вечную жизнь, даёт возможность тем, кто любил друг друга, увидеться снова, родители и дети могут разминуться, если не были близки при жизни.

– Мораль в том, что в нашей стране честный человек не может избежать государства, но всё время должен держать с ним дистанцию.

Когда-то будущего было много; собственно – вся жизнь, но с каждым годом оно сжималось, как высыхающая губка, забытая в тёмном углу кухни, скукоживалось, как осенний кленовый лист, засушенный между страниц книги, пряталось в свою раковину, как испуганная улитка-высуни-рога, только тронешь, и – хоп! – уже нет, скрылась, завернулась в известковую спираль, только что было – а вот уже и нет.

Будущее исчезает не когда ты чувствуешь приближение смерти, а когда дни становятся неотличимы друг от друга, когда оно перестаёт таить в себе неизвестность, перестаёт будоражить воображение.”