Valentina > Valentina's Quotes

“Никогда не становись убежденным человеком, не делай выводов, не рассуждай и старайся быть как можно более простым. И помни, что самое большое счастье на земле - это думать, что ты хоть что-нибудь понял из окружающей тебя жизни. Ты не поймешь, тебе будет только казаться, что ты понимаешь; а когда вспомнишь об этом через несколько времени, то увидишь, что понимал неправильно. А еще через год или два убедишься, что и второй раз ошибался. И так без конца. И все-таки это самое главное и самое интересное в жизни.”
― Gaito Gazdanov, An Evening with Claire

“Память абсолютно бесполезна для тех, кого чтит, она служит тому, чья она. С ее помощью я упорядочиваю свою жизнь, ею я утешаюсь.”
― Laurent Binet, HHhH

“...по моему глубокому убеждению, борода играет очень важную роль в распространении передовых идей, учений и овладении умами.”
― Владимир Войнович, Moscow 2042

“Наше общество интересно тем, что все всё знают, но все делают вид, что никто ничего не знает.”
― Владимир Войнович, Moscow 2042

“Указ об отмене наук и замене их тремя обязательными предметами, которыми являются Закон Божий, Словарь Даля и высоконравственное сочинение Его Величества Преподобного Серафима "Большая зона".”
― Владимир Войнович, Moscow 2042

“Нам казалось, что свобода - это очень просто. Прошло немного времени, и мы сами согнулись под ее бременем, потому что никто не учил нас свободе. Учили только, как умирать за свободу.”
― Svetlana Alexievich

“Но во всякой любви есть печаль, - вспоминал я, - печаль завершения и приближения смерти любви, если она бывает счастливой, и печаль невозможности и потери того, что нам никогда не принадлежало, - если любовь остается тщетной.”
― Gaito Gazdanov, An Evening with Claire

“Если ты останешься жив после того, как кончится вся эта резня, ты прочтешь в специальных книгах подробное изложение героического поражения белых и позорно-случайной победы красных - если книга будет написана ученым, сочувствующим белым, и героической победы трудовой армии над наемниками буржуазии - если автор будет на стороне красных.”
― Gaito Gazdanov, An Evening with Claire

“У матери странные были представления о мужской работе - мужчины должны были водить трактора, бить по железу молотом, таскать тяжести или быть начальниками, орущими на подчиненных, а вот если мужчина копался в бумажках, то это было для нее странно, таких мужчин она считала инвалидами, потому что только инвалидностью могла она себе объяснить это нежелание работать на тракторе, бить по железу и орать, мужчина, как себе представляла мать, должен был приходить с работы в грязи с головы до ног, иначе это была не работа, а пустое, бесполезное времяпровождение.”
― Алексей Сальников, Петровы в гриппе и вокруг него

“Сталин идет по парку, размышляет; начинает темнеть. Ему навстречу идет другой гуляющий: двадцать три года, несбывшийся художник, проваливший вступительный экзамен в Академию искусств и теперь убивающий время в мужском общежитии на Мельдеманнштрассе. Он, как и Сталин, ждет своего большого шанса. Его зовут Адольф Гитлер. Возможно, они, о которых знакомые того времени рассказывали, что оба любили гулять около Шёнбрунна, однажды вежливо поприветствовали друг друга, приподняв шляпы, когда бродили по бесконечному парку.

Эпоха крайностей, этот страшный короткий двадцатый век, начинается январским днем 1913 года в Вене. Остальное – молчание. Сталин и Гитлер не встретились, даже когда в 1939-м заключили свой роковой «пакт». Никогда они не были в такой близи друг от друга, как в один из этих студеных январских вечеров в замковом парке Шёнбрунна.”
― Флориан Иллиес, 1913: Der Sommer des Jahrhunderts

“Я видела себя сидящей в разветвлении этой смоковницы, умирающей от голода лишь потому, что не могу решить, какую смокву выбрать. Я хотела съесть их все, но выбор одно из них означал, что я лишусь всех остальных. И пока я так сидела, не в силах принять решение, смоквы начинали сморщиваться, чернеть и одна за другой падать на землю к моим ногам.”
― Plath Sylvia, The Bell Jar

“Если бы миссис Гини подарила мне билет в Европу или кругосветный круиз, мне было бы совершенно все равно, поскольку, где бы я ни находилась - на палубе лайнера или в уличном кафе в Париже или Бангкоке, - я все равно бы находилась под тем же стеклянным колпаком, варясь в собственном соку и отчаянно ища выход.”
― Plath Sylvia, The Bell Jar

“...а тукманку дать девке или своему родному дитяти ей было нипочем. Сызмальства у нас к этой скверности приучаются и в мужичьем быту и в дворянском. Один у другого словно перенимает. Мужик говорит: "За битого двух небитых дают", "не бить - добра не видать", - и колотит кулачьями; а в дворянских хоромах говорят: "Учи, пока впоперек лавки укладывается, а как вдоль станет ложиться, - не выучишь", и порют розгами. Ну, и там бьют и там бьют. Зато и там и там одинаково дети вдоль лавок под святыми протягиваются. Солидарность есть не малая.”
― Лесков Н.С., Житие одной бабы

“Беда у нас родиться смирным да сиротливым - замнут, затрут тебя, и жизни не увидишь.”
― Лесков Н.С., Житие одной бабы

“...как они шли и что они думали? Кажется, ни о чем. Аппарат мыслительный в них испортился. Истрепались эти люди.”
― Лесков Н.С., Житие одной бабы

“Созерцая это жуткое воскрешение, совершаемое голосом одного-единственного человека, мы проникаемся жалостью к той крохе, которая нам предоставлена в безыменной бесконечности, общей всем сферам, проникаемся жалостью к этой минуте жизни, которую мы именуем Время. Как бы погребенные под обломками стольких вселенных, мы вопрошаем себя: к чему наша слава, наша ненависть, наша любовь? Если нам суждено стать в будущем неосязаемой точкой, стоит ли принимать на себя бремя бытия?”
― Оноре де Бальзак, Шагреневая кожа. Обедня безбожника.

“Where does she begin, and where do I end? she thought... On they drove. They were two living people, driving across London; two sparks of life enclosed in two separate bodies; and those sparks of life enclosed in two separate bodies are at this moment, she thought, driving past a picture palace. But what is this moment; and what are we?”
― Virginia Woolf, The Years

“Rest - rest - let me rest. How to deaden; how to cease to feel; that was the cry of the woman bearing children; to rest, to cease to be. In the Middle Ages, she thought, it was the cell; the monastery; now it's laboratory; the professions; not to live; not to feel; to make money, always money, and in the end, when I'm old and worn like a horse, no, it's a cow...”
― Virginia Woolf, The Years

“...somebody had talked about her life. And I haven't got one, she thought. Oughtn't a life to be something you could handle and produce? - a life of seventy odd years. But I've only the present moment, she thought. Here she was alive, now, listening to the fox-trot.”
― Virginia Woolf, The Years

“My town is a factory for the production of human babies. People live in nests packed closely together. It's just like the silkworm room in Granny's house. The nests are lined up neatly in rows, and each contains a breeding pair of male and female humans and their babies. The breeding pairs raise their young inside their nests.
The Baby Factory produces humans connected by flesh and blood. Eventually we children will also leave the factory and be shipped out.
Once shipped out, male and female humans are trained how to take food back to their own nests. They become society's tools, receive money from other humans, and purchase food. Eventually these young humans also form breeding pairs, coop themselves up in new nests, and manufacture more babies.”
― Sayaka Murata, Earthlings

“This society hasn't changed one bit. People who don't fit into the village are expelled: men who don't hunt, women who don't give birth to children. For all we talk about modern society and individualism, anyone who doesn't try to fit in can expect to be meddled with, coerced, and ultimately banished from the village.”
― Sayaka Murata, コンビニ人間 [Konbini ningen]

“До чего бессмысленно все, что было когда-либо написано, сделано, подумано, если возможно вот такое! Наверно, все ложь и ничтожность, коль скоро культура тысячелетий даже не сумела воспрепятствовать тому, чтобы проливались эти реки крови, чтобы сотнями тысяч существовали эти пыточные застенки. Только лазарет показывает, что такое война.”
― Erich Maria Remarque, На Западном фронте без перемен / Три товарища

“Приказ сделал эти тихие фигуры нашими врагами; приказ мог бы превратить их и в друзей. Где-то за столом несколько человек, которых ни один из нас знать не знает, подписывают некий документ, и на годы наша главная цель - то, что весь мир обыкновенно считает презренным и заслуживающим наивысшей кары.”
― Erich Maria Remarque, На Западном фронте без перемен / Три товарища

“Кошмар можно выдержать, пока просто ему покоряешься, но он убивает, если размышляешь о нем.”
― Erich Maria Remarque, На Западном фронте без перемен / Три товарища

“Они еще писали и произносили речи, а мы видели лазареты и умирающих; они называли служение государству самым главным, а мы уже знали, что смертельный страх сильнее. Однако страх не сделал нас ни бунтарями, ни дезертирами, ни трусами - они-то с легкостью сыпали этими выражениями, - мы любили родину, как и они, и всегда храбро шли в атаку; но теперь мы прозрели, вмиг научились видеть. И увидели, что от их мира не осталось ничего.”
― Erich Maria Remarque, На Западном фронте без перемен / Три товарища

“Предлагает превратить объявление войны в этакий народный праздник - вход по билетам, музыка, как на боях быков. А на арене министры и генералы двух стран-противников, в плавках, вооруженные дубинками, пускай дерутся между собой. Кто уцелеет, та страна и победила. Куда проще и лучше, чем здесь, где воюют друг с другом совсем не те люди.”
― Erich Maria Remarque, На Западном фронте без перемен / Три товарища

“Когда я еще был человеком, который имел право ходить, куда ему заблагорассудится, я часто впадал в сомнение, читая в книгах описание ужаса. Там говорилось, что у жертвы останавливалось сердце, что человек врастал в землю, как столб, что по жилам его пробегала ледяная струя и он обливался потом. Я считал это просто плохим стилем. Теперь я знаю, что все это правда.”
― Эрих Мария Ремарк, The Night in Lisbon

“...пустая, мрачная одержимость - это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжелое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.”
― Эрих Мария Ремарк, The Night in Lisbon

“Indeed in nothing is the power of the Dark Lord more clearly shown than in the estrangement that divides all those who still oppose him.”
― Tolkien J. R. R., The Fellowship of the Ring

“And we shouldn't be here at all, if we'd known more about it before we started. But I suppose it's often that way. The brave things in the old tales and songs, Mr. Frodo: adventures, as I used to call them. I used to think that they were things the wonderful folk of the stories went out and looked for, because they wanted them, because they were exciting and life was a bit dull, a kind of sport, as you might say. But that's not the way of it with the tales that really mattered, or the ones that stay in the mind. Folk seem to have been just landed in them, usually - their paths were laid that way, as you put it. But I expect they had lots of chances, like us, of turning back, only they didn't. And if they had, we shouldn't know, because they'd have been forgotten. We hear about those as just went on - and not all to a good end, mind you; at least not to what folk inside a story and not outside it call a good end. You know, coming home, and finding things all right, though not quite the same - like old Mr. Bilbo. But those aren't always the best tales to hear, though they may be the best tales to get landed in! I wonder what sort of a tale we've fallen into?”
― J.R.R. Tolkien, The Two Towers