Sergey Osipov

“You. What a strange word that is. She thought, I have never laid eyes on you. I am waiting for you. The old man prays for you. He almost can’t believe he has you to pray for. Both of us think about you the whole day long. If I die bearing you, or if you die when you are born, I will still be thinking, Who are you? and there will be only one answer out of all the people in the world, all the people there have ever been or will ever be. If we find each other in heaven, we’ll say, So there you are! We’d be perfect in heaven, no regrets, no grudges, nothing to make you turn a cold eye on me the way you might do someday when you’re old enough to really see me. When I tell you that that knife is the only thing I have to leave you. Then I’d be all hard and proud, like it didn’t even matter what you thought. What else can a person do? And it would be the only thing that mattered, because no one else could say “you” and mean the same thing by it. But there would be years when the child would just want to sit on her lap. He’d favor her over anybody. He’d be crying and she’d pick him up, and then it would take him a minute to be done crying, but that would be all that was left of it, because she had her arms around him. Comfort. That’s strange, too. When she used to lie there almost asleep, with her cheek on the old man’s sweater, the night all around her chirping and whispering, the comfort of it was a thing she’d have promised herself the whole day long.”
― Marilynne Robinson, Lila

“Прошлое чем древнее, тем хуже. Оно изнашивается от человеческих мыслей, словно телефонная книжка от прикосновений пальцев.”
― Andrzej Stasiuk

“Книга, подумалось мне недавно, когда я поднимался по ступенькам улицы Бекереля к собору Сакре-Кёр, должна отделяться от автора, от его биографии, от его круга идей так, как отделяется мыльный пузырь от соломинки и взмывает в воздух, загадочно мерцая всеми цветами радуги. Книга должна иметь запах, как воспоминание. Должна пахнуть так, чтобы читатель, вспомнивший вдруг о книге, или о каких-то местах из нее, или просто о вызванном ею настроении, не мог понять, откуда все это появилось у него в голове. Он впитал в себя это, оно дает о себе знать из глубины, оттуда протягивает свои щупальца. Что бы это могло быть? — недоумевает читатель. Почему я об этом думаю? Мои тайные мотивы стали частью его самого. Так и должно быть, кричу я Беату, они должны растворяться в желудке памяти.”
― Paul Nizon, Год любви

“Я пожалел, что ничего не знал о нем раньше. Во-первых, я бы скорее пришел к мысли, что никогда не следует питать неприязнь к людям, никогда не следует их осуждать, руководясь воспоминанием о какой-нибудь злобной их выходке, ибо нам неизвестно все то добро, какое душа их могла искренно пожелать и осуществить в другие минуты; конечно, дурной поступок, который мы однажды наблюдали, повторится в той или иной форме, но душа человеческая гораздо богаче, она способна на множество других проявлений, которые тоже будут повторяться у этих людей и которым мы отказываем в привлекательности только по той причине, что люди эти однажды поступили дурно.”
― Marcel Proust, La Prisonnière