Sergey Osipov

“В тот момент, когда можно было подумать, что она взяла надо мною верх, она была неоспоримо мертва. Ибо умереть — вот в чем заключалась ее уловка, чтобы дать ничто тело. В то время, когда все разрушалось, она создала самое что ни на есть трудное, причем не извлекла нечто из ничто, деяние безрезультатное, а придала ничто в форме ничто форму чего-то. Акт невидения вполне обрел теперь свой глаз. Тишина, настоящая тишина, та, что не состоит из смолкнувших слов, из возможных мыслей, обрела голос. Ее лицо, от мгновения к мгновению все более прекрасное, созидало ее отсутствие. Ничто в ней не служило основой ни для какой реальности. Тогда-то, поскольку вместе исчезли ее история и история ее смерти и некому больше было на свете назвать Анну, она и достигла момента, когда ничто обретает бессмертие, когда то, что перестало быть, входит в лишенное мысли сновидение. Это и в самом деле была ночь.”
― Maurice Blanchot

“Буркевиц заканчивал свой рассказ напоминанием о той болезни, которая, развиваясь много веков, постепенно охватывала человеческое общество, и которая, наконец, теперь, в нынешнюю эпоху технических совершенствований, уже повсеместно заразила человека. Эта болезнь — пошлость. Пошлость, которая заключается в способности человека относиться с презрением ко всему тому, чего он не понимает, причем глубина этой пошлости увеличивается по мере роста никчемности и ничтожества тех предметов, вещей и явлений, которые в этом человеке вызывают восхищение.”
― Марк Агеев, Novel with Cocaine

“Прошлое чем древнее, тем хуже. Оно изнашивается от человеческих мыслей, словно телефонная книжка от прикосновений пальцев.”
― Andrzej Stasiuk

“You. What a strange word that is. She thought, I have never laid eyes on you. I am waiting for you. The old man prays for you. He almost can’t believe he has you to pray for. Both of us think about you the whole day long. If I die bearing you, or if you die when you are born, I will still be thinking, Who are you? and there will be only one answer out of all the people in the world, all the people there have ever been or will ever be. If we find each other in heaven, we’ll say, So there you are! We’d be perfect in heaven, no regrets, no grudges, nothing to make you turn a cold eye on me the way you might do someday when you’re old enough to really see me. When I tell you that that knife is the only thing I have to leave you. Then I’d be all hard and proud, like it didn’t even matter what you thought. What else can a person do? And it would be the only thing that mattered, because no one else could say “you” and mean the same thing by it. But there would be years when the child would just want to sit on her lap. He’d favor her over anybody. He’d be crying and she’d pick him up, and then it would take him a minute to be done crying, but that would be all that was left of it, because she had her arms around him. Comfort. That’s strange, too. When she used to lie there almost asleep, with her cheek on the old man’s sweater, the night all around her chirping and whispering, the comfort of it was a thing she’d have promised herself the whole day long.”
― Marilynne Robinson, Lila