Sergey Osipov

“— Простите? — переспросил он.
— Говорю, миллион-то уже продали?
Он расслабился. Кривоватая улыбка, уклончивый прищур.
— Не шутите так, — сказал он.
— А если серьезно, сколько?
— Разумное количество.
Я икнул и пожал плечами. Снова икнул.
— Вот черт, — сказал я. — Извиняюсь.
Я зевнул и обвел взглядом заведение. Эмис опять уткнулся в свою книжку.
— А вы… — начал я. — Вы что, каждый день так и пишете? Рабочий график, все дела?
— Нет.
— Черт, ну что ж я так разыкался.
Он продолжил чтение.
— А вы… Ну, когда пишете, заранее все придумываете или, это… как пойдет?
— Ни так, ни так.
— На автобиографической основе, — проговорил я. — Ничего, кстати, вашего не читал. У меня вообще на чтение мало времени.
— Кто бы мог подумать, — отозвался он. И опять уткнулся в книжку.
— Кстати, — сказал я, — ваш папаша, он ведь тоже писатель? Наверно, легче так было?
— Конечно. Крепкая цеховая традиция.”
― Martin Amis, Money

“А что мои? Папа был в опале, мама никого не знала. Когда мы, наконец, вернулись из того захолустья, куда переводили отца, то были меньше макового зернышка. Да и с кем тут в округе общаться? Одни психи кругом. Вот эти, с этой стороны - Мария показывает пальцем на стену, - у всех в семействе разные фамилии! Четыре поколения женщин без мужей, как в комедии. Потом появился квартирант, женился на самой младшей, но тем временем перепробовал трех. Он бы и бабку, но та померла. Те, через дорогу, охотники-богословы, отец и сын, мало-мало, сцепятся и ну, лупить друг друга, чем ни попадя, спасайся, кто может! Вон там полицай, за­прещал дочке гулять с парнями до ее седых волос, жене запрещал все подряд, обе в психушке. Но были и ни­чуть не дурней тебя или меня. А там местная кликуша, каждый день выступает с политическими речами, вста­ет на скамеечку, и ну обличать Папу, раздает нам лис­товки и рассказывает о конце света... А чего ты хочешь в такой кутерьме. У Девочки никого нет, но ей никто и не нужен. Мои ждут, что однажды все прекратится, а не прекратится-то никогда. Так они и уцепились друг за друга, от отчаяния.”
― Laslo Blašković, Mrtva priroda sa satom

“Лондон кишмя кишит повестями, разгуливающими рука об руку, В уличной толчее мелькают бесчисленные странные пары всех мастей, возрастов и полов, дамы и вальты, вальты и десятки треф и бубен, червей и пик, разгуливающие рука об руку.”
― Martin Amis, Money

“Но потом Лорн обронил фразу, из которой, вроде, следовало, что этот Римбо француз. Ах ты недоумок, пронеслось у меня в голове, ударение-то на втором слоге должно быть, и вообще тот, наверно, не Римбо, а Рамбо какой-нибудь. Я стал смутно припоминать, что у этого самого Рамбо имелся то ли собутыльник, то ли современник, которого звали, как сорт вина… Бордо? Бардолино? Нет, это, вроде, итальянское. Черт, как это все-таки тяжело — ничего не знать. Это крайне утомительно, и на нервах пагубно сказывается. Это просто изматывает, когда ничего не знаешь, не понимаешь. Смотришь, например, комедию, и все шутки мимо. С каждым часом слабеешь. Когда я сижу в своей лондонской квартире и пялюсь в окно, то порой думаю, как это грустно, трудно, тяжело — смотреть на дождь и не знать, почему он идет.”
― Martin Amis, Money