Андрій Рєпа > Quotes

“В конце XIX века, в классическую эпоху колониализма, немецкий политолог Генрих фон Трейчке высказал вполне показательное для тогдашнего западноевропейского общественного мнения суждение: «Международное право было бы всего лишь пустопорожними фразами, если бы вздумалось применять его также к варварским народам. Дабы наказать негритянское племя, следует сжечь его деревни — ничего не достигнешь, если не предпринять нечто подобное. Если же немецкая империя в таких случаях обращалась бы к международному праву, это было бы не проявление человечности или справедливости, а постыдная слабость». Тогда же в Европе впервые были изобретены разрывные пули. Поскольку они вызывали сильные неудобства для «цивилизованных» стран, в 1897 г. международная конвенция в Гааге запретила их использование, оставив их только «для охоты на дичь и для колониальных войн».


Через полстолетия знаменитый нацистский философ-юрист Карл Шмитт сформулировал принципы европейского публичного права: правила и ограничения карательных действий во время войны распространяются лишь на те страны, которые их придерживаются и признают; что касается варваров, то есть «преступников, разбойников, дикарей», а также колонизированных народов, то по отношению к ним разрешено все. Неудивительно, что истребление фашистами целых городов и селений считалось легитимным, поскольку не было наказуемым по отношению к варварским народам. За одного убитого немецкого солдата расстреливали целое село. А сегодня?..”
― Андрій Рєпа

“Славой Жижек даже говорит о цинизме ума, который присущ иррациональным действиям бритоголового, бьющего иностранцев: «Когда начинаешь расспрашивать его о настоящих причинах насилия (и если он способен к минимальной теоретической рефлексии), он вдруг начинает говорить языком социальных работников, социологов и социальных психологов, ссылаясь на снижение социальной мобильности, усиление неуверенности, падение авторитета отца, недостаток материнской любви в раннем детстве... Одним словом, он дает более или менее точное психосоциологическое объяснение своих действий, чрезвычайно приятное для просвещенных либералов, которые стремятся «понять» молодежное насилие как трагическое последствие определенных социальных и семейных условий... Наблюдая такую цинично-бессильную рефлексию бритоголового, с иронической улыбкой объясняющего удивленному журналисту источник своего бессмысленно-насильнического поведения, просвещенный, терпимый мультикультуралист, стремящийся «понять» формы избыточного насилия, получает свое послание в его искаженном, настоящем виде».”
― Андрій Рєпа

“Кстати, о читательском отношении. Сартр был великим читателем (смотрите его роман «Слова» (1964), где он признается: «Я начал свою жизнь и завершу ее, полагаю, среди книг») и одна его циничная проделка на могиле Шатобриана не может не быть свидетельством его читательской «заангажированности». Симона де Бовуар пишет о ней в автобиографической трилогии, во второй книге под названием «Сила зрелости» (1960), которую один критик, между прочим, назвал «Сартр перед лицом успеха»: «Могила Шатобриана нам казалась такой по-дурацки помпезной в своей фальшивой простоватости, что Сартр, дабы обозначить свое пренебрежение, помочился на нее». В 1961 году «святоша» Франсуа Мориак по этому поводу отмечает в «Записной книжке»: «Сартровское мочеиспускание для меня настолько важно в истории литературы, насколько для Гете — битва под Вальми. Вот так начинается новая эра — плевками и писаньем на знаменитые могилы». Однако эта история продолжает контроверзно прочитываться в течение десятилетий. Филипп Соллерс в «Войне вкуса» (1996) утверждает: «Мориак ошибается. Наоборот, можно считать, что поступок Сартра является своеобразной данью — безусловно с «нажимом» — писателю, которому завидуешь. Эдакий способ обозначить территориальную амбицию к интеллектуальному и аристократическому коллеге». Понятно одно — автор «Путей свободы» горячим фонтаном подсоединяет на могиле автора «Замогильных записок» мир мертвых к миру живых. Вот это и является чтением — встреча живых и мертвых, их символический обмен, электрический ток, заряженный восторгом, завистью, удивлением, испугом, игрой. Короче, аффектом. Марсель Пруст метко писал о циничной беззаботной радости мужчин и женщин с картины Эдуара Мане «Завтрак на траве», которые приходят в парк развлечься на траве, прорастающей из могил прежних поколений.”
― Андрій Рєпа

“Врагом государства-полицейского больше не может быть другое государство-полицейский (это бессмысленно), а единственно — «недемократическое» государство-террорист. То есть априори лишенный голоса, иррациональный и бесправный «другой» — фанатик, камикадзе, монстр. Фигура террориста относится к внечеловеческому миру коммуникации, к миру антиполитики. Но определение понятия «террорист» — это политический акт, легитимизирующий «справедливость» действий. Только в ХХІ веке появляется знаменитая доктрина «войны против терроризма». (Любопытно, что в декабре 1987 года такие страны, как США и Израиль, еще голосовали против резолюции ООН, призывавшей осудить терроризм и совместно бороться против него, — тогда «терроризмом» называли отнюдь не то, что теперь имеет в виду господин Буш.)

Вообще-то проблема состоит не в определении, кто такие террористы и по каким критериям судить о терроризме как явлении (в наше время все что угодно может виртуально и потенциально попасть под эти понятия), а в том, кто определяет, что такое терроризм и кто такие террористы.”
― Андрій Рєпа

“Возможно, метафора «гангрены» касается не столько нашей страны, сколько стран третьего мира — в Африке и Латинской Америке. Тем не менее суть остается неизменной: внешнее влияние интериоризируется, жертвы погибают медленно, столь медленно, что становятся неуловимыми для анализа, буквально «невидимыми».”
― Андрій Рєпа

“После Первой, и тем более Второй мировой войны человечеству было до боли стыдно за то, что оно натворило. Челове­чество делало какие-то выводы, что-то становилось для него уроком. Сегодня мировые лидеры официально заявляют: дескать, «ни о чем не жалеют» и в случае необходимостит будут оставаться на боевых позициях «еще сто лет». Другими словами, мессидж такой: мы пришли всерьез и надолго, и миссия наша «цивилизаторская». Это новый крестовый поход, новое средневековье.

Но больше ужасает то, что все к этому привыкли. Война вообще изменила свой modus vivendi: грань между военным и мирным положением сегодня размылась. Повседневность (когда действуют права и свободы) и чрезвычайное положение (когда правами и свободами пренебрегают) сливаются. Классическую войну определяли как «продолжение политики иными способами» (Клаузевиц). Ныне на смену политике приходит полиция: полугражданская, корпоративная, прагматическая бизнес-структура. Теперь война — это продолжение экономики полицейскими способами. Операции имеют скорее экономический и культурный характер. «Высокий уровень конфликтности» все чаще заменяется так называемым кон­фликтом низкого напряжения. Английский драматург Га­рольд Пинтер в нобелевской лекции объясняет это так: «Конфликт низкого напряжения означает, что гибнут тысячи людей, однако медленнее, чем когда вы одним движением сбросите на них бомбу. Это означает, что вы заражаете сердце страны, распространяете раковую злокачественную опухоль и наблюдаете, как расцветает гангрена. Когда народ порабощен или забит до смерти (одно и то же), а ваши друзья, крупные военные корпорации, удобно устроились при власти, вы ста­новитесь перед камерами и говорите, что демократия победила»...”
― Андрій Рєпа

“Следовательно, расизм в наше время не является спонтанным, наивным или стихийным; ему не откажешь в интеллектуальности, саморефлексии или иронии. То, что Сартр в свое время писал об иронической дистанции еврея в антисемитском обществе, который постоянно оглядывается на самого себя, чтобы, не дай бог, никто не заподозрил его в «еврейскости», сегодня можно применить к самому расисту, который обычно говорит: «Я не расист, но посмотрим правде в глаза...» Он даже готов использовать идеи гуманизма и толерантности, если они позволяют классифицировать «чужака» и легитимизировать иерархию культур. Мало того, расизм сам становится мультикультурализмом. На этот поворот в «новом расизме» обратил внимание Этьен Балибар: «Это такой расизм, основной темой которого является не биологическая наследственность, а непреодолимость культурных различий; расизм, который вроде не утверждает верховенство одних групп или народов над другими, а только указывает на то, что плохо упразднять границы, что разные образ жизни и традиции несовместимы... Вполне в духе антропологической культурологии признается равенство и разнообразие: ведь именно эта полифония культур составляет человеческую цивилизацию. Но вместе с тем декларируется совершенно внеисторическое постоянство культур, которые представляются как абсолютно постоянные и неизменные». На фоне этого культурологического поворота в расизме, искажающего аргументы послевоенной антирасистской критики, которая в условиях новой волны западного империализма боролась за разнообразие и самобытность культур, за права этнических меньшинств и т. п., значительную популярность приобретает теория «столкновения цивилизаций» (С.Хангтингтон): цивилизация против цивилизации, религия против религии, идентичность против идентичности, что сводит многомерность и противоречивость современных конфликтов к одному, национально-религиозному, измерению. В этом смысле становятся понятными слова лидера французских правых Ле Пена, который умышленно отождествляет религиозный исламизм, терроризм и иммиграцию: «Я предпочитаю страны, исповедующие хотя бы какую-то религию, даже если это не моя религия, странам, которые не исповедуют никакой религии».”
― Андрій Рєпа

“Фашизм появляется не из ксенофобии, нетерпимости, расизма и антисемитизма. Все эти явления существовали веками, но фашизма не было. Он появляется из столкновения маленького человека с анархией рынка, из кризиса либеральной экономики, из деградации демократических институтов. Иными словами, кризис капиталистической системы порождает не только рост левого движения, но и классическую «неадекватную реакцию» в виде «национально-социальных» движений, которые обещают решить все проблемы за счет расправы с «чужими».”
― Андрій Рєпа

“Монтень начинает писать сам, поскольку чтение приносит боль, сеет неуверенность и болезненную тоску; отнюдь не даря уверенность и твердую почву под ногами, оно рушит еще и обычные человеческие стереотипы по поводу жизни и смерти. Особенно смерти. «Философствовать — это учиться умирать», — пишет Монтень. После долгого странствования пером в поисках своего «Я» по страницам «Эссе», после путешествия по Швейцарии, Германии, Италии, остановки в Риме (его «Путевой дневник» впервые будет опубликован только в XVIII веке) Монтень признается: «Я ищу в книгах лишь удовольствие от истинного развлечения». Мыслитель говорит об удовольствии от чтения, которое не дается само собой, а приобретается только ценой продолжительного опыта аскетизма и меланхолии.”
― Андрій Рєпа