Dmitry Verkhoturov

“Иногда я спрашиваю себя, зачем пишу эту книгу, ведь большую часть событий я уже подробно описал в других романах. И все-таки я чувствую, как что-то вынуждает меня изложить все это снова, пусть в двадцатый раз. Может, я просто зациклен на собственной жизни? Уж не воображаю ли я, что она чем-то отличалась от существования большинства людей? Боюсь, что да. И самое странное, что именно сейчас, описывая это все по-новой, я вижу себя как личность — объективно. Я вовсе не слеп по отношению к моим ошибкам и не так уж горжусь своими свершениями. Меня гораздо больше интересует роль чуда в моей жизни. Даже, скажем так, место волшебства в ней. Я выбирался из ситуаций, которые свели бы в могилу или разрушили до основания любого другого.”
― Henry Miller, Book of Friends

“— Реб, — сказал я, слегка подтолкнув его локтем, — вы чертовски добры ко мне. А ведь мы едва знакомы. Я хочу сказать, вы не так давно меня знаете. Клянусь, никто из моих так называемых друзей не сделал бы для меня столько.
Он возразил:
— Откуда вам знать? Боюсь, вы не предоставляли им такой возможности.
Я прямо взорвался:
— Это я-то не предоставлял?! Возможностей было хоть отбавляй — они имени моего теперь слышать не могут.
— Думаю, вы неисправимы. Может быть, они просто ничем не могли помочь?
— Так они утверждали. Но это неправда. Предположим, у них нет денег, но ведь для друга можно и занять. Разве не так? Авраам принес в жертву родного сына.
— Не забывайте — Богу.
— Я таких жертв не просил. Так, по малости — сигареты, чего-нибудь перекусить, старую одежду. Впрочем, нет, прошу прощения. Были исключения. Помнится, один парень из моих подопечных, посыльный… это случилось после того, как я ушел из телеграфной фирмы… когда узнал, что я дошел до крайней нужды, стал красть для меня. Он приносил то цыпленка, то овощи… иногда ничего, кроме шоколадки, — если не везло. Попадались и другие благодетели — все либо бедняки вроде него, либо чокнутые. Они не выворачивали карманы, показывая, что у них нет ни гроша. А ребята моего круга не имели права отказывать в помощи. Никто из них никогда не голодал. Мы не принадлежали к «белой рвани». Все вышли из приличных, состоятельных семей. Простите, но, наверное, ваша доброта и предупредительность проистекают из того, что вы еврей. Ваш соплеменник в несчастном, голодном, униженном человеке видит себя. Он мгновенно ставит себя на место обездоленного. Мы другие. Мы никогда не были так бедны, так несчастны, так унижены. Одним словом, не были изгоями. Мы удобно устроились в своей стране и распространили свое влияние на остальной мир.
— Миллер, — сказал Эссен, — вы, наверное, много страдали. Не важно, что я думаю о своем народе — у каждой нации есть достоинства и недостатки, — но я никогда не стал бы говорить о нем с такой болью, как вы — о своем. Но тем сильнее я рад, что вам предстоит такое увлекательное путешествие. Оно сулит надежды. Однако вы должны похоронить прошлое.
— То есть перестать себя жалеть? Вы это имели в виду? — Я тепло улыбнулся Ребу. — Поверьте, меня редко посещают такие чувства. Где-то глубоко боль осталась, но я привык принимать людей такими, какие они есть. Трудно, однако, смириться с тем, что они с такой неохотой делятся с ближним. Что я получил от людей? Крохи. Я, конечно, преувеличиваю. Не все были столь черствы. А кто был, возможно, и имел на то право. Помните присказку про кувшин, который повадился по воду ходить? Я могу надоесть до смерти. И к тому же слишком высокомерен для человека в более чем скромном положении. Я часто раздражаю людей. Особенно когда прошу помощи. Понимаете, я один из тех олухов, которые считают, что люди (друзья, я имею в виду) должны догадаться, когда ты нуждаешься в них. Видя грязного нищего, ведь не ждешь, что он откроет тебе свою несчастную душу, а просто суешь монетку? Не ждешь — если ты порядочный человек с чувствительным сердцем. Если он, опустив голову, роется в помойной яме в поисках брошенного окурка или вчерашнего сандвича, ты поднимаешь его голову, обнимаешь за плечи — пусть его одежда кишит вшами — и говоришь: «Что с тобой, друг? Чем я могу помочь тебе?» А не проходишь мимо, отводя глаза, и не заставляешь бежать следом с протянутой рукой. Вот что я имею в виду. Неудивительно, что большинство людей не подают нищим, когда те просят милостыню. Унизительно находиться в таком положении: это порождает чувство вины. Все мы по-своему щедры, но в тот момент, когда нас о чем-то просят, наши сердца закрываются.
— Миллер, — произнес Реб, растроганный моей страстной речью, — вы тот, кого я называю хорошим евреем.
— Еще одним Иисусом?
— А почему бы и нет? Иисус был хорошим евреем, я этого не отрицаю, хотя именно из-за него мой народ страдает уже две тысячи лет.”
― Henry Miller, Nexus

“Не помню, чтобы Гарольд когда-нибудь ходил со мной на спортивные мероприятия. Видимо, он в отличие от меня не был достаточно безумен, дабы тащиться на Стэйтэн-Айленд и глазеть, как чемпион в среднем весе Стэнли Кетчел тренируется на свежем воздухе перед боем с Джеком Джонсоном. Мне даже и в голову не приходило позвать Гарольда с собой. Я принимал его таким, какой он есть, и он платил мне тем же. (Лучшая основа для дружбы и брака!)”
― Henry Miller, Book of Friends

“Возможно, в немецком отношении к австрийцам, особенно жителям Вены, есть что-то справедливое, когда они говорят, что «им нельзя доверять». То же самое обычно болтают об итальянцах — они улыбаются тебе, вонзая нож в спину, — но итальянцы тоже из тех, кто умеет нравиться, поэтому им все прощают. Туристы (особенно женщины) любят рассказывать, какие ужасные в Италии мужчины, способные ущипнуть женщину за задницу, даже если она идет под ручку со своим мужем. Но снова повторяю, нужно всегда помнить: женщины втайне наслаждаются тем, что их щиплют за попку, и особенно так ловко, как это делают поднаторевшие итальянцы.”
― Henry Miller, Book of Friends