Diana

“Дорожкою простонародною,
Смиренною, богоугодною,
Идём — свободные, немодные,
Душой и телом — благородные.

Сбылися древние пророчества:
Где вы — Величества? Высочества?

Мать с дочерью идём — две странницы.
Чернь чёрная навстречу чванится.
Быть может — вздох от нас останется,
А может — Бог на нас оглянется…

Пусть будет — как Ему захочется:
Мы не Величества, Высочества.

Так, скромные, богоугодные,
Душой и телом — благородные,
Дорожкою простонародною —
Так, доченька, к себе на родину:

В страну Мечты и Одиночества —
Где мы — Величества, Высочества.

1919

The path of plain folk, of simplicity,
we tread, God-fearing, with humility -
outmoded garb, we guard our liberty,
in mind and body - pure nobility.

Thus spake the prophets, of proud dynasties:
Where are ye - Majesties? and Highnesses?

So, mother, daughter - two lone wanderers.
The churlish mob surge, chiding, on at us.
Maybe - some breath will yet remain of us,
And maybe - God look back again on us...

His will be done, the Lord of Righteousness:
we are no Majesties, no Highnesses.

Let us, God-fearing, with humility,
In mind and body - pure nobility,
turn homeward, daughter - tread submissively
the path of plain folk, of simplicity:

Back to the land of Dreams and Loneliness -
where we - are Majesties, and Highnesses.”
― Marina Tsvetaeva, The Demesne of the Swans

“ Серафимы

I

Резнею кровавой на время насытясь,
Устали и слуги, и доблестный витязь
И входят под своды обители Божьей,
Где теплятся свечи Господних подножий.
И с кроткой улыбкой со стен базилики
Глядят серафимов блаженные лики.

II

Палач утомленный уснул на мгновенье.
Подвешенной жертвы растет исступленье.
На дыбе трепещет избитое тело,
Медлительным пыткам не видно предела.
А там, над землею, над тьмою кромешной,
Парят серафимы с улыбкой безгрешной.

III

В глубоком «in pace», без воли и силы,
Монахиня бьется о камни могилы.
В холодную яму, где крысы и плесень,
Доносится отзвук божественных песен.
То – с гулом органа, в куреньях незримы,
«Осанна! Осанна!» поют серафимы.


The Seraphim

I

Gorged for a time with bloody slaughter,
both servants and valorous hero are weary
and enter the dome of God's dwelling,
where candles glimmer at the Master's feet,
and from the basilica's walls, with gentle smiles,
gaze the blissful faces of the Seraphim.

II
The weary executioner has dozed for an instant.
The hung victim's frenzy grows.
A beaten body quivers on the rack,
no limit to these slow tortures is seen.
But there, above the earth, above this pitch darkness,
soar the Seraphim with innocent smiles.

III
With deep "in pace" lacking strength and will,
a nun beats against the stones of a grave.
The echo of heavenly songs is heard
in that cold pit, with rats and mould.
But beyond - with the organ's roar, unseen in clouds of incense,
"Hosanna, Hosanna!" sing the Seraphim.”
― Мирра Лохвицкая

“Я не знаю, зачем упрекают меня,
Что в созданьях моих слишком много огня,
Что стремлюсь я навстречу живому лучу
И наветам унынья внимать не хочу.

Что блещу я царицей в нарядных стихах,
С диадемой на пышных моих волосах,
Что из рифм я себе ожерелье плету,
Что пою я любовь, что пою красоту.

Но бессмертья я смертью своей не куплю,
И для песен я звонкие песни люблю.
И безумью ничтожных мечтаний моих
Не изменит мой жгучий, мой женственный стих.


I do not know why they reproach me
for having too much fire in my poems,
for striving to meet the lively sunbeam
and refusing to heed the accusations of gloom.

For shining like a tsarina in my elegant verses,
with a diadem on my opulent hair,
for weaving myself a necklace of rhymes,
for singing of love, for singing of beauty.

I will not buy immortality with my death.
And as for songs, I love melodious ones.
And the insanity of my petty dreams
will be voiced in my passionate, feminine verse.

1898”
― Мирра Лохвицкая

“За Отрока — за Голубя — за Сына,
За царевича младого Алексия
Помолись, церковная Россия!

Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.

Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него — любовной благодати?

Грех отцовский не карай на сыне.
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягнёнка — Алексия!

4 апреля 1917,
третий день Пасхи


Pray for the Son - the Dove - the Adolescent,
For the young Tsarevich, for the young Alexis -
Russia, pray, who the true faith confessest!

Wipe those angel eyes now, ponder deeply
Him that fell upon the stones - think meetly
On the dove of Uglich, on Dimitri.

Gentle mother, Russia, kind, caressing!
Is thy heart so hard as not to grace him
With thy loving-kindness, with thy blessing?

Visit not upon the son the father's trespass.
Russia of the country folk - be his protectress:
Spare the lamb of Tsarskoye Selo, Alexis!

4 April 1917
Third day of Easter”
― Marina Tsvetaeva, The Demesne of the Swans