Леонид Андреев > Quotes

“И не смерть страшна, а знание ее; и было бы совсем невозможно жить, если бы человек мог вполне точно и определенно знать день и час, когда умрет. А”
― Леонид Андреев, Рассказ о семи повешенных

“И в тот вечер уже все верующие узнали о страшной смерти Предателя, а на другой день узнал о ней весь Иерусалим. Узнала о ней каменистая Иудея, и зелёная Галилея узнала о ней, и до одного моря и до другого, которое ещё дальше, долетела весть о смерти Предателя. Ни быстрее, ни тише, но вместе с временем шла она, и как нет конца у времени, так не будет конца рассказам о предательстве Иуды и страшной смерти его. И все – добрые и злые – одинаково предадут проклятию позорную память его, и у всех народов, какие были, какие есть, останется он одиноким в жестокой участи своей – Иуда из Кариота, Предатель.”
― Леонид Андреев, Иуда Искариот

“Ты лишний здесь. Ты, жалкий остаток, не доеденный смертью, внушаешь людям тоску и отвращение к жизни; ты, как гусеница на полях, объедаешь тучный колос радости и извергаешь слизь отчаяния и скорби.”
― Леонид Андреев, Елеазар

“– Как же вы позволили это? Где же была ваша любовь? Ты, любимый ученик, ты – камень, где были вы, когда на дереве распинали вашего друга?

– Что же могли мы сделать, посуди сам, – развёл руками Фома.
– Ты это спрашиваешь, Фома? Так, так! – склонил голову набок Иуда из Кариота и вдруг гневно обрушился: – Кто любит, тот не спрашивает, что делать! Он идёт и делает все. Он плачет, он кусается, он душит врага и кости ломает у него! Кто любит! Когда твой сын утопает, разве ты идёшь в город и спрашиваешь прохожих: «Что мне делать? мой сын утопает!» – а не бросаешься сам в воду и не тонешь рядом с сыном. Кто любит!”
― Леонид Андреев, Иуда Искариот

“Было бы совсем невозможно жить, если бы человек мог вполне точно и определенно знать день и час, когда умрет.”
― Леонид Андреев, Рассказ о семи повешенных

“Кто мне мешает крикнуть - привстать, обернуться назад и крикнуть: " Пожар! Спасайтесь, пожар!" Судорога безумия охватит их спокойные члены. Они вскочат, они заорут, они завоют, как животные, они забудут, что у них есть жены, сестры и матери, они начнут метаться, точно пораженные внезапной слепотой, и в безумии своем будут душить друг друга этими белыми пальцами, от которых пахнет духами. Пустят яркий свет, и кто-то бледный со сцены будет кричать, что все спокойно и пожара нет, и дико-весело заиграет дрожащая, обрывающаяся музыка - а они не будут слышать ничего - они будут душить, топтать ногами, бить женщин по головам, по этим хитрым, замысловатым прическам. Они будут отрывать друг у друга уши, отгрызать носы, они изорвут одежду до голого тела и не будут стыдиться, так как они безумны. Их чувствительные, нежные, красивые, обожаемые женщины будут визжать и биться, беспомощные, у их ног, обнимая колени, все еще доверяя их благородству, — а они будут злобно бить их в красивое, поднятое лицо и рваться к выходу. Ибо они всегда убийцы, и их спокойствие, их благородство - спокойствие сытого зверя, чувствующего себя в безопасности.”
― Леонид Андреев, Красный смех

“Ако на човека е съдено да стане бог, то негов престол ще бъде книгата.”
― Леонид Николаевич Андреев

“Вероятно, были в его голове другие мысли – об обычном, о житейском, о прошлом, привычные старые мысли человека, у которого давно закостенели мышцы и мозг; вероятно, думал он о рабочих и о том печальном и страшном дне, – но все эти размышления, тусклые и неглубокие, проходили быстро и исчезали из сознания мгновенно, как легкая зыбь на реке, поднятая пробежавшим ветром. И снова и всегда спокойною, черною водою омута стояло бездонное, молчаливое ожидание. Казалось, что и с мыслями, как и с людьми, его соединяла только вежливость и привычки, и, когда привычка и вежливость отпали, исчезли куда-то мысли. И в голове своей он был так же одинок, как и в доме.”
― Леонид Андреев, Губернатор

“И тогда Петька удивил мать, расстроил барыню и барина и удивился бы сам, если бы был способен к самоанализу: он не просто заплакал, как плачут городские дети, худые и истощенные, – он закричал громче самого горластого мужика и начал кататься по земле, как те пьяные женщины на бульваре.”
― Леонид Андреев, Петька на даче

“Только вежливым перестал он быть, и сразу распалась связь, соединявшая его много лет с женою, детьми, окружающими, — как будто только улыбками и поклонами держалась она и исчезла вместе с поцелуями рук. Не осудил их, не возненавидел, даже чего-нибудь нового, отталкивающего в них не заметил, — они просто выпали из его души, как выпадают зубы изо рта, как вылезают волосы, как отпадает умершая кожа: безболезненно, нечувствительно, спокойно. Смертельно одинок он был, сбросивший покров вежливости и привычки, и даже не почувствовал этого — словно всегда, во все дни его долгой и разнообразной жизни одиночество было естественным, ненарушимым его состоянием, как сама жизнь.”
― Леонид Андреев, Губернатор

“Сегодня утром, просматривая в газете бесконечный список убитых, я встретил знакомую
фамилию: убит жених моей сестры, офицер, призванный на военную службу вместе с
покойным братом. А через час почтальон отдал мне письмо, адресованное на имя брата, и на
конверте я узнал почерк убитого: мёртвый писал к мёртвому. Но это все же лучше того случая,
когда мёртвый пишет к живому; мне показывали мать, которая целый месяц получала письма
от сына после того, как в газетах прочла о его страшной смерти, – он был разорван снарядом.
Он был нежный сын, и каждое письмо его было полно ласковых слов, утешений, молодой и
наивной надежды на какое-то счастье. Он был мёртв и каждый день с сатанинской
аккуратностью писал о жизни, и мать перестала верить в его смерть, – и когда прошёл без
письма один, другой и третий день и наступило бесконечное молчание смерти, она взяла
обеими руками старый большой револьвер сына и выстрелила себе в грудь. Кажется, она
осталась жива, – не знаю, не слыхал.
Я долго рассматривал конверт и думал: он держал его в руках, он где-то покупал его, давал
деньги, и денщик ходил куда-то в лавку, он заклеивал его и потом, быть может, сам опустил в
ящик. Пришло в движение колесо того сложного механизма, который называется почтой, и
письмо поплыло мимо лесов, полей и городов, переходя из рук в руки, но неуклонно стремясь к
своей цели. Он надевал сапоги в то последнее утро – а оно плыло; он был убит – а оно плыло;
он был брошен в яму и завален трупами и землёй – а оно плыло мимо лесов, полей и городов,
живой призрак в сером штемпелёванном конверте. И теперь я держу его в руках…”
― Леонид Андреев, The Red Laugh

“Ограничивать разговоры о пьесе одним первым ее представлением это то же, что кричать «караул» при первом ударе кулака, а последующие удары принимать молча, делая вид, что это тебя не касается; это одна из вредных газетных условностей, созданных слепой и неразумной погоней за новостями дня.”
― Леонид Николаевич Андреев, «Три сестры»