Iryna > Iryna's Quotes

“Anything that just costs money is cheap.”
― John Steinbeck

“Remember that the most beautiful things in the world are the most useless; peacocks and lilies for instance.”
― John Steinbeck

“It is the hour of pearl—the interval between day and night when time stops and examines itself.”
― John Steinbeck, Cannery Row

“Thoughts are slow and deep and golden in the morning.”
― John Steinbeck, Tortilla Flat

“Free men cannot start a war, but once it is started, they can fight on in defeat. Herd men, followers of a leader, cannot do that, and so it is always the herd men who win battles and the free men who win wars.”
― John Steinbeck, The Moon Is Down

“All the books of the world full of thoughts and poems are nothing in comparison to a minute of sobbing, when feeling surges in waves, the soul feels itself profoundly and finds itself. Tears are the melting ice of snow. All angels are close to the crying person.”
― Hermann Hesse, The Fairy Tales of Hermann Hesse

“Хтось повсякчaс проживaє зa тебе твоє життя - одну з його можливих, ніколи тобою не здійснених версій. Всі почуття, що по-спрaвжньому в'яжуть нaс з іншими, від любови до зaздрости, походять від цієї потaємної туги зa іншими життями - інстинктивно вгaдaними, розпізнaними нaшими життями, яких ми, однaче, ніколи, ніколи не будемо мaти.”
― Забужко Оксана

“Beauty is truth, truth beauty,—that is all
Ye know on earth, and all ye need to know”
― John Keats, The Complete Poems

“Anything that gets your blood racing is probably worth doing.”
― Hunter S. Thompson

“Freedom is something that dies unless it's used.”
― Hunter S. Thompson

“Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее, Человека.”
― Антуан де Сент-Экзюпери

“Победа дастанется тому, кто сгниет последним. И оба противника гниют заживо.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо
земля нам сопротивляется. Человек познает себя в борьбе с препятствиями.”
― Antuan de Sent-Ekzyuperi

“Сажусь напротив спящей семьи. Между отцом и матерью кое-как примостился
малыш. Но вот он поворачивается во сне, и при свете ночника я вижу его лицо.
Какое лицо! От этих двоих родился на свет чудесный золотой плод. Эти
бесформенные тяжелые кули породили чудо изящества и обаяния. Я смотрел на
гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта, вот
маленький Моцарт, он весь - обещание! Он совсем как маленький принц из
сказки, ему бы расти, согретому неусыпной разумной заботой, и он бы оправдал
самые смелые надежды! Когда в саду, после долгих поисков, выведут наконец
новую розу, все садовники приходят в волнение. Розу отделяют от других, о
ней неусыпно заботятся, холят ее и лелеют. Но люди растут без садовника.
Маленький Моцарт, как и все, попадет под тот же чудовищный пресс. И станет
наслаждаться гнусной музыкой низкопробных кабаков. Моцарт обречен.”
― Антуан де Сент-Экзюпери

“Чего ради нам ненавидеть друг друга? Мы все заодно, уносимые одной и
той же планетой, мы - команда одного корабля. Хорошо, когда в споре между
различными цивилизациями рождается нечто новое, более совершенное, но
чудовищно, когда они пожирают друг друга.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Когда приходит пора диким уткам лететь в дальние страны, на всем их
пути прокатывается по земле тревожная волна. Домашние утки, словно
притянутые летящим треугольником, неуклюже подскакивают и хлопают крыльями.
Клики тех, в вышине, пробуждают и в них что-то давнее, первобытное. И вот
мирные обитательницы фермы на краткий миг становятся перелетными птицами. И
в маленькой глупой голове, только и знающей что жалкую лужу, да червей, да
птичник, встают нежданные картины - ширь материков, очертанья морей, и манит
ветер вольных просторов. Утка и не подозревала, что в голове у нее может
уместиться столько чудес, - и вот она хлопает крыльями: что ей зерно, что ей
червяки, она хочет стать дикой уткой...”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Я уже думал - вот и
гибель, предел отчаяния, и тогда-то, оставив всякую надежду, обрел душевный
покой. Кажется, в такие часы и узнаешь самого себя, находишь в себе друга.
Ничто не сравнится с этим ощущением душевной полноты, которой мы, сами того
не сознавая, так жаждем.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Есть такое человеческое качество, для него еще не придумано названия.
Быть может, серьезность? Нет, и это неверно. Ведь с ним уживается и улыбка,
и веселый нрав. Оно присуще плотнику: как равный становится он лицом к лицу
с куском дерева, ощупывает его, измеряет и, чуждый пустой самонадеянности,
приступает к работе во всеоружии своих сил и умения.

(...)

Точно боксер, который одержал победу, но и сам жестоко избит, ты заново
переживал свое поразительное приключение. Ты рассказывал понемногу,
урывками, и тебе становилось легче. А мне представлялось - вот ты идешь в
лютый сорокаградусный мороз, карабкаешься через перевалы на высоте четырех с
половиной тысяч метров, у тебя нет ни ледоруба, ни веревки, ни еды, ты
проползаешь по краю откосов, обдирая в кровь ступни, колени, ладони. С
каждым часом ты теряешь кровь, и силы, и рассудок и все-таки движешься
вперед, упорный, как муравей; возвращаешься, наткнувшись на неодолимую
преграду или взобравшись на крутизну, за которой разверзается пропасть;
падаешь и вновь поднимаешься, не даешь себе хотя бы краткой передышки - ведь
стоит прилечь на снежное ложе, и уже не встанешь.
Да, поскользнувшись, ты спешил подняться, чтобы не закоченеть. С каждым
мигом ты цепенел, стоило позволить себе после падения лишнюю минуту отдыха -
и уже не слушались омертвелые мышцы, и так трудно было подняться. Но ты не
поддавался соблазну.

- В снегу теряешь всякое чувство самосохранения, - говорил ты мне. -
Идешь два, три, четыре дня - и уже ничего больше не хочется, только спать. Я
хотел спать. Но я говорил себе - если жена верит, что я жив, она верит, что
я иду. И товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду,
если остановлюсь!
И ты шел, и каждый день перочинным ножом расширял надрезы на башмаках,
в которых уже не умещались обмороженные распухшие ноги. Ты поразил меня
одним признанием:
- Понимаешь, уже со второго дня всего трудней было не думать. Уж очень
мне стало худо, и положение самое отчаянное. И задумываться об этом нельзя,
а то не хватит мужества идти. На беду, голова плохо слушалась, работала без
остановки, как турбина. Но мне все-таки удавалось управлять воображением. Я
подкидывал ему какой-нибудь фильм или книгу. И фильм или книга
разворачивались передо мной полным ходом, картина за картиной. А потом
какой-нибудь поворот опять возвращал мысль к действительности. Неминуемо. И
тогда я заставлял себя вспоминать что-нибудь другое...
Но однажды ты поскользнулся, упал ничком в снег - и не стал
подниматься. Это было как внезапный нокаут, когда боксер утратил волю к
борьбе и равнодушен к счету секунд, что звучит где-то далеко, в чужом мире -
раз, два, три... а там десятая - и конец.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Спасенье в том, чтобы сделать первый шаг. Еще один шаг. С него-то все и
начинается заново...”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Быть человеком - это и значит
чувствовать, что ты за все в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хоть она
как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали
товарищи. И знать, что, укладывая камень, помогаешь строить мир.
И таких людей ставят на одну доску с тореадорами или с игроками!
Расхваливают их презрение к смерти. А мне плевать на презрение к смерти.
Если корни его не в сознании ответственности, оно - лишь свойство нищих
духом либо чересчур пылких юнцов. Мне вспоминается один молодой самоубийца.
Уж не знаю, какая несчастная любовь толкнула его на это, но он старательно
всадил себе пулю в сердце. Не знаю, какому литературному образцу он
следовал, натягивая перед этим белые перчатки, но помню - в этом жалком
театральном жесте я почувствовал не благородство, а убожество. Итак, за
приятными чертами лица, в голове, где должен бы обитать человеческий разум,
ничего не было, ровно ничего. Только образ какой-то глупой девчонки, каких
на свете великое множество.
Эта бессмысленная судьба напомнила мне другую смерть, поистине
достойную человека. То был садовник, он говорил мне:
- Бывало, знаете, рыхлю заступом землю, а сам обливаюсь потом...
Ревматизм мучит, ноги ноют, кляну, бывало, эту каторгу на чем свет стоит. А
вот нынче копался бы и копался в земле. Отличное это дело! Так вольно
дышится! И потом, кто теперь станет подстригать мои деревья?
Он оставлял возделанную землю. Возделанную планету. Узы любви соединяли
его со всеми полями и садами, со всеми деревьями нашей земли. Вот кто был ее
великодушным, щедрым хозяином и властелином. Вот кто, подобно Гийоме,
обладал истинным мужеством, ибо он боролся со смертью во имя Созидания.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Когда летишь к Магелланову проливу, немного южнее Рио-Гальегос видишь
внизу поток застывшей лавы. Эти остатки давно отбушевавших катаклизмов
двадцатиметровой толщей придавили равнину. Дальше пролетаешь над вторым
таким потоком, над третьим, а потом идут горушки, бугры высотой в двести
метров, и на каждом зияет кратер. Ничего похожего на гордый Везувий: прямо
на равнине разинуты жерла гаубиц.
Но сегодня здесь мир и тишина. Странным и неуместным кажется это
спокойствие вставшей дыбом земли, где когда-то тысячи вулканов, изрыгая
пламя, перекликались громовым рокотом подземного органа. А сейчас летишь над
безмолвной пустыней, повитой лентами черных ледников.
Дальше идут вулканы более древние, их уже одела золотая мурава. Порою в
кратере растет дерево, совсем как цветок в старом горшке. Окрашенная светом
догорающего дня, равнина больше похожа на великолепный парк с заботливо
подстриженным газоном и лишь слегка вздымается вокруг огромных разинутых
пастей. Улепетывает заяц, взлетает птица - жизнь завладела новой планетой,
небесным телом, которое наконец облеклось доброй плотью земли.
Незадолго до Пунта-Аренас последние кратеры сходят на нет. Горбы
вулканов почти незаметны под ровным покровом зелени, все изгибы спокойны и
плавны. Каждую щель затянула эта мягкая ткань. Почва ровная, склоны пологие,
и уже не помнишь об их происхождении. Зелень трав стирает с холмов мрачные
приметы.
И вот самый южный город на свете, он возник благодаря случайной горстке
грязи, что скопилась меж древней застывшей лавой и южными льдами. Здесь,
совсем рядом с этими черными потоками, особенно остро ощущаешь, какое это
чудо - человек. Редкостная удача! Бог весть как, бог весть почему этот
странник забрел в сады, которые словно только его и ждали, в сады, где жизнь
возможна лишь одну геологическую эпоху - краткий срок, мимолетный праздник
среди нескончаемых будней.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Среди извечных
напластований мертвой материи человеческое раздумье - чудо.”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Я сделал все, что мог. Мы оба сделали все, что могли: шестьдесят
километров почти без питья. А больше нам уже не пить. Разве мы виноваты, что
не сможем долго ждать? Мы бы и рады смирно сидеть на месте да потягивать из
фляги. Но в тот миг, когда я увидел дно оловянного стаканчика, некий маятник
начал отсчитывать время. В тот миг, когда я осушил последнюю каплю, я
покатился под откос. Что я могу, если время уносит меня, как река. Прево
плачет. Хлопаю его по плечу. Говорю в утешение:
- Подыхать так подыхать...
И он отвечает:
- Да разве я о себе...”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Да, я готов уснуть. На одну ли ночь, на века ли - когда уснешь, будет
уже все равно. И тогда - безграничный покой! Но там - там закричат,
заплачут, сгорая в отчаянии... думать об этом нестерпимо. Там погибают, не
могу я смотреть на это сложа руки! Каждая секунда нашего молчания убивает
тех, кого я люблю. Неудержимый гнев закипает во мне: отчего я скован и не
могу помчаться на помощь? Отчего этот огромный костер не разнесет наш крик
по всему свету? Держитесь!.. Мы идем!.. Идем!.. Мы спасем вас!”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Но вот наконец и кладовые моих лисиц. Поодаль друг от друга, по одному
на сто метров, чуть видны над песком крохотные сухие кустики, не выше
суповой миски; они сплошь унизаны маленькими золотистыми улитками. На
рассвете фенек отправляется за провизией. И тут я наталкиваюсь на одну из
великих загадок природы.
Мой лис задерживается не у всякого кустика. Иные он не удостаивает
вниманием, хотя они густо унизаны улитками. Иные опасливо обходит стороной.
К иным приступает деликатно - не объедает начисто. Снимет две-три ракушки -
и отправляется в другой ресторан.
Что это, игра? Может быть, он не хочет насытиться разом, хочет
растянуть удовольствие этой утренней прогулки? Нет, едва ли. Игра слишком
разумна, ее диктует необходимость. Если фенек станет наедаться досыта у
первого же кустика, за две-три трапезы на ветвях не останется ни одной
улитки. И так, переходя от одного кустика к другому, он уничтожил бы все
свое стадо. Но фенек осторожен и не мешает стаду плодиться. Ради одной
трапезы он обходит добрую сотню этих редких бурых кустиков, больше того - он
ни за что не снимет с одной и той же веточки двух улиток подряд. Он ведет
себя так, будто ясно понимает, в чем таится опасность. Ведь попробуй он
наедаться досыта, не заботясь о будущем, скоро и улиток не станет. А без
улиток не станет и фенеков.
Следы вновь привели меня к норе. Фенек сейчас дома, конечно, еще издали
заслышал мои тяжелые шаги и теперь в страхе ждет. И я говорю ему: "Лис,
дружок, мне крышка... но представь, мне и сейчас любопытно, как ты живешь и
что поделываешь..."
Стою в раздумье... да, видно, примириться можно с чем угодно. Не мешает
же человеку радоваться мысль о том, что лет через тридцать он умрет. А
тридцать лет или три дня... тут все дело в том, какой мерой мерить...”
― Антуан де Сент-Экзюпери, Wind, Sand and Stars

“Когда я минувшей осенью вернулся с Востока, мне казалось, что я хочу видеть окружающий мир одетым в военную форму и стоящими навытяжку.”
― Фрэнсис Скотт Фицджеральд, The Great Gatsby

“Чуть позже я принимал участие в Первой мировой войне; этим термином принято называть очередное переселение тевтонских племен. Разгром варварских полчищ настолько увлек меня, что по возвращении домой я оказался в некоторой растерянности. Средний Запад, некогда представлявшийся мне уютным центром мироздания, теперь казался задворками Вселенной.”
― Фрэнсис Скотт Фицджеральд, The Great Gatsby

“(...) я почувствовал знакомую с детства уверенность, что летом жизнь начинается заново.”
― Фрэнсис Скотт Фицджеральд, The Great Gatsby