Evgenii Protcenko

“Вспомним Алеко, центральную фигуру пушкинских «Цыган». Он убивает Земфиру за то, что она изменила ему. В «нормальном» обществе Алеко был бы арестован, судим и приговорен к смертной казни – к расстрелу, повешению, газовой камере, отсечению головы. Цыгане же подвергают его остракизму. Для них он перестает существовать. Они избегают его, он ими отринут, потому что, убив человека, он убил человека в себе. Если бы общество в целом так реагировало на убийство, сами убийцы заканчивали бы свой путь самоубийством. Но такое поведение требует от общества готовности рассматривать сложные материи, не упрощать, а большинство из нас не готовы к этому. Мы вверяем некоторым людям право принимать законы, другим – право эти законы интерпретировать, третьим – право эти законы применять. Мы наделяем Власть правом убивать, тем самым как бы говоря Алеко: ты можешь убить, но в ответ будешь убит сам. Чисто экстремистское решение. Оно ничего на самом деле не дает, а лишь создает иллюзию того, что найден идеальный ответ. Это удобно, мы к этому привыкаем, простое решение становится своего рода умственным наркотиком.”
― Anonymous

“Впереди нас ждет понимание Чернобыля как философии. Два государства, разделенных колючей проволокой: одно – сама зона, второе – все остальное. На подгнивших столбах вокруг зоны, как на крестах, висят белые рушники. Наш обычай. Люди идут сюда, как на кладбище. Мир после технологии… Время пошло назад… Тут похоронен не только их дом, а целая эпоха. Эпоха веры. В науку! В справедливую социальную идею! Великая империя расползлась по швам. Развалилась. Сначала – Афганистан, а затем – Чернобыль. Когда империя рассыпалась, мы остались одни. Я боюсь выговорить, но мы… Мы любим Чернобыль. Полюбили. Это опять найденный смысл нашей жизни… Смысл нашего страдания. Как война. О нас, белорусах, мир узнал после Чернобыля. Это было окно в Европу. Мы одновременно и его жертвы, и его жрецы. Страшно вымолвить… Я поняла это недавно……”
― Anonymous

“Он приехал сразу с лимфоузлами на шее, я их губами услышала, они небольшие, но я спросила: “Покажешься врачу?”. Успокоил: “Пройдет”. – “Как там, в Чернобыле?” – “Обычная работа”. Ни бравады, ни паники. Одно выпытала: “Там так же, как и здесь”. В столовой, где их кормили, на первом этаже обслуживали рядовых – лапша, консервы, а на втором – у начальства, военных генералов – фрукты, красное вино, минеральная вода. Чистые скатерти. У каждого – дозиметр. А им на всю бригаду ни одного не дали.”
― Anonymous

“Из Чернобыля их стали переселять в “Европу” – в европейского типа поселки. Можно построить дом – лучший, комфортный, но нельзя же построить на новом месте весь этот огромный мир, с которым они были связаны пуповиной. Колоссальный удар по психике человека. Разрыв традиций, всей вековой культуры. Когда к этим новым поселкам подъезжаешь, они – как миражи на горизонте. Раскрашены. Голубые, синие, желто-красные. И названия у них – Майский, Солнечный. Европейские коттеджи гораздо более удобны, чем хатки. Это уже готовое будущее. Но в будущее нельзя спустить с парашютом… Людей превратили в дикарей… Они сидят на земле и ждут, когда прилетит самолет, прибудет автобус и привезут гуманитарную помощь. Нет, чтобы обрадоваться шансу: я вырвался из пекла, имею дом, чистую землю и должен спасать своих детей, у которых Чернобыль уже в крови, в генах. Ждут чуда… Ходят в церковь. Знаете, о чем просят Бога? О том же – о чуде… Нет, не о том, чтобы он дал им здоровье и силы чего-то добиться самим. Привыкли просить… То у заграницы, то у неба… Живут в этих коттеджах, как в вольерах. Они рушатся, рассыпаются. Живет там несвободный человек. Обреченный. Он живет в обиде и в страхе, гвоздя сам не забьет. Хочет коммунизма. Ждет. Зоне нужен коммунизм… На всех выборах там голосуют за твердую руку, тоскуют по сталинскому порядку, военному. Для них это синоним справедливости. Там и живут по-военному: милицейские посты, люди в военной форме, пропускная система, пайки. Чиновники, распределяющие гуманитарную помощь. На коробках по-немецки, по-русски написано: “Нельзя обменивать. Нельзя продавать”. Сплошь и рядом продается. В любом коммерческом киоске… И снова как игра… Рекламное шоу… Я везу караван с гуманитарной помощью. Чужие люди… Иностранцы… Во имя Христа, во имя еще чего-то едут к нам. А в лужах, в грязи, в фуфайках и ватниках стоит мое племя… В кирзовых сапогах… “Нам ничего не надо! Все равно разворуют!” – читаю я в их глазах. Но рядом тут же… Желание ухватить коробку, ящик чего-то заграничного. Уже знаем, где какая бабка живет. Как в заповеднике… И противное, безумное желание… Обида! Вдруг говорю: “А мы вам сейчас покажем! Найдем такое! Что вы и в Африке не встретите. Нигде в мире такого нет! Д”
― Anonymous